— Если он не обыватель, а ученый, он должен захотеть…
— Даже после того, что было между вами?
Смолин нахмурился. На скулах его поиграли желваки. Но ответил он спокойно:
— В нашей ссоре с ним я вел себя, мягко говоря, с излишней горячностью… Это, конечно, было вызвано неудачами в работе. А что касается его скептицизма, то в конце концов он имел полное основание. Мы возложили тогда все надежды на совершенно бесперспективный метод.
— Но, все-таки, может быть, гибель культуры была случайной, — возразила Ольга.
— И что же? Пока еще мы имели дело с лабораторными опытами. Неизвестно, что будет, когда мы перейдем к производственным масштабам… Ну, хватит. Отдохнули.
Он бросил окурок за борт и снова заработал веслами. Теперь он уже чаще смотрел на берег. Минут через десять под водой показались гирлянды темнозеленой растительности.
— А вот и наши водоросли! — оживился Смолин. — Ольга Федоровна, держите к берегу.
Он греб, не сводя глаз с зелени. Шлюпка зашуршала по водорослям вплотную у берега. Смолин наклонился над бортом и опустил руки глубоко в воду. Нащупав ствол растения, он дернул и вытащил длинную плеть водоросли, разветвленную сотнями лапчатых выростов.
— Килограмма полтора, — сказал он, взвешивая на ладони свернутое жгутом растение. — Ну, дома измерим точнее. Держите ближе к берегу, табаньте веслом!..
— Это фукусы? — спросила Ольга.
— Фукусы и ламинарии…
Смолин продолжал нащупывать и срывать одно растение за другим, оголяя влажную поверхность скалы.
— Зачем вам столько? — с удивлением спросила Ольга.
Смолин посмотрел на нее через плечо и засмеялся.
— Не бойтесь, много мы все равно не сможем собрать. Я хочу очистить метровую полосу по вертикали. Вес биомассы, собранной на этой полосе надо будет помножить на протяженность берега. Понимаете? Надо установить продуктивность фукусовых зарослей в этой бухте.
Шлюпка медленно отходила от берега, вздрагивая от толчков, когда Смолин выдирал растения. Между профессором и Ольгой быстро росла гора переплетающихся водорослей, издающая острый запах моря. Рубашка Смолина намокла от воды, стекающей с растений. Но он, не останавливаясь, продолжал свою работу.
— Тридцать семь, тридцать восемь, — считал он, осторожно распутывая длинные слоевища, и отделяя их друг от друга. — Тридцать девять, сорок. Черт, скоро ли конец? — вырвалось у него.
— Давайте, я попробую, — робко предложила Ольга.
Смолин отрицательно покрутил головой.
— Сорок шесть, сорок восемь… Вот это экземпляр! Добрых два кило.
Ольга оглянулась вокруг и попробовала определить на глаз длину береговой линии, вдоль которой широкая полоса водорослей зеленым амфитеатром охватывала синеву залива.
— Три километра? Нет, больше — наверно, четыре.
— Пять тысяч шестьсот шестьдесят метров, — ответил на ее мысль Смолин, продолжая вырывать и считать водоросли. — Семьдесят два, семьдесят три…
Лодка тихо коснулась песчаного дна. Большой камень высунул из воды гладкую, облизанную морем лысину.
— Эге! — воскликнул Смолин. — Вот и конец скалам! Мы уже на мели. Но, кажется, конец и водорослям. Восемьдесят два… восемьдесят три… А эти уже с соседней полосы. Ну, возьмем две для уравнения счета.
Лодка уже прочно села на грунт и начала резко крениться. Смолин выпрыгнул на песок, вода была ему по щиколотку. Он толкнул лодку, разогнал ее и, шлепая и подымая брызги тяжелыми сапогами, на ходу перепрыгнул через борт, чуть не опрокинув шлюпку.
— Ну-с, теперь можно и закурить! — весело сказал он, уселся на банку, вытащил платок из кармана и вытер руки.
Солнце уже заметно склонилось к западу.
С моря потянуло прохладой.
— Да! Вот это, примерно, то, что нам нужно, — в раздумье проговорил Смолин, тихо шевеля веслами.
Кольцо табачного дыма поднялось над его головой и медленно поплыло в воздухе. Смолин посмотрел на обнаженные отливом берега бухты, на дремучие заросли растений, свесившиеся со скал на песок, и улыбнулся.
— Если бы эти фукусы и ламинарии нам удалось сделать золотоносными! — сказал он, глядя на Ольгу мечтательно прищуренными глазами. — Вы представьте себе, что каждое растение за сезон накапливает хотя бы один грамм золота. Тогда все эти заросли, — он бросил весло и обвел рукой широкий полукруг, ежегодно приносили бы не менее четырехсот пятидесяти килограммов золота. И это только в одной этой губе! А сколько их по берегу!
— Из какого же расчета — четыреста пятьдесят?
— Из самого скромного. Я считаю, что на метр береговой полосы в среднем приходится не менее семидесяти пяти растений. Помножьте на шесть тысяч — вот вам и четыреста пятьдесят килограммов. А я уверен, что мы сумеем добиться значительно большей золотоносности этих растений.
— Новыми методами?
— Да. Теми самыми, которые мы с вами теперь разрабатываем. Кое-что мы уже получили, но боюсь, что наш результат представляет только теоретический интерес. Ведь форма, созданная нами, — из багряных водорослей. А здешние багрянки и по величине и по скорости размножения все-таки мало перспективны. А вот фукусы или ламинарии это водоросли-гиганты. Они вполне пригодны для производственного использования. Конечно, если удастся заставить их перенести то, что переносили в наших опытах багрянки.
Лодку уже подхватило течением. Смолин оглянулся через плечо и налег на весла.
Шлюпка понеслась к выходу из залива с такой быстротой, что Ольга испуганно вскрикнула, — она едва удерживала руль.
— Табаньте! Табаньте, Евгений Николаевич! — вдруг закричала она. — Мы перевернемся.
Лодку неудержимо несло к горлу губы в узкие стремнины между высокими прибрежными камнями. Ольга смотрела на них, сдвинув брови и кусая в возбуждении губы. Смолин, оглянулся и только теперь заметил, какая опасность угрожает их утлому суденышку. Течение отлива, встречаясь с волнами, набегающими из открытого моря, крутило бурные водовороты. Море отвечало яростными атаками волн, поднимая пену и брызги, застилающие туманом выход из бухты.
— Держите ближе к берегу! — крикнул он, изо всех сил загребая правым веслом.
Шлюпку подбросило на гребне волны, потом опустило. Через борт хлестнула вода. Послышался удар в дно. Лодку понесло к береговым скалам. Смолин затабанил обоими веслами, сдерживая ход. Что-то заскребло по борту — справа, потом слева. Снова подбросило и опустило. И вдруг неожиданном рывком их вынесло из горла залива.
— Ф-фу! — в изнеможении выдохнула Ольга, смотря на Смолина сияющими глазами. — Вот это силища!
Смолин продолжал грести. Шлюпка, наискось разрезая волны, мерно поднималась и опускалась на воде. Ольга крепко держала рулевое весло.
— Да, это как раз то, чего не хватает Калашнику! — сказал Смолин.
— Чего не хватает? — не поняла Ольга.
— Источник дешевой энергии. Сила прилива. Если ее использовать, то метод Калашника получит перспективу для промышленного применения.
Глава 23СИРЕНЕВЫЙ КОНВЕРТ
Петров писал редко. Но по его письмам было видно, что, когда он садится писать, то не останавливается, пока не выложит всего, что его занимает. Он писал крупным мальчишеским почерком о своей работе, о встречах и разговорах, интересовался, как идет работа в группе Ланина, сокрушался о том, что ему одному приходится нести всю тяжесть руководства севастопольской группой. То, что казалось ему неудобным для обычного изложения, он сообщал намеками, вполне понятными Ольге и, очевидно, забавлявшими его самого.
«Раза два встретил профессора Калашника.
Как всегда, шумно мрачен и угрюмо язвителен. Когда я с ним поздоровался, он ответил:
— А, молодой Парацельс! Как протоплазма? Работает?
Я оказал, что есть кой-какие затруднения.
И, признаюсь вам, посмотрел на него, чтобы заметить, как он реагирует. Я не могу оставить мысли, в которой никому не признаюсь, кроме Евгения Николаевича и вас, — что он имеет какое-то отношение к несчастью с нашими питомцами. Он пробурчал, что «впрочем, и его дела невеселые», и продолжал свой путь…».
Самым поразительным в последнем письме Петрова было сообщение о том, как он встретился с Валерией Радецкой.
«Утром мне позвонили по телефону. Я спустился из лаборатории в вестибюль. Беру трубку. Нежный, певучий женский голос. «Аркадий Петрович?» Припоминаю всех своих знакомых с певучими голосами. Кроме вас, никого не могу вспомнить…».
Ольга улыбнулась:
— Хорошо же, я тебе, мальчишка, этого не забуду!
«Да, я. С кем имею честь?» И кто бы, вы думали, мне ответил? Черноморская Афродита, предмет вашего восторженного и почтительного обожания — Валерия Павловна Радецкая. Само собой разумеется, ее интересовала не моя скромная персона, о чем я, естественно, и не помышлял, а наш учитель. — «Его нет в городе». — «Он уехал?» — «Да». — «Давно?» — «Больше месяца». Молчание. Потом, с легким волнением в голосе: — «Мне хотелось бы с вами встретиться, Аркадий Петрович».
И вот скромный, молодой ученый в холле гостиницы «Севастополь», окрыленный приглашением второй по красоте (на первом месте, безусловно, вы, Ольга Федоровна!) женщины в Европе и самой знаменитой в стране киноактрисы. Разговор был очень недолгий. Она спросила, где Евгений Николаевич. Мне пришлось ответить, что я не имею от него указаний сообщать его адрес. — «А вы ему пишете?» — «Да». Она задумалась. Видно было, что она чем-то взволнована. Наконец, сказала: — «Вы мне обещаете немедленно, в первое же ваше письмо к нему вложить мою записку?» — «Пожалуйста».
И вот, через три тысячи километров, вместе с этим письмом, которое я пишу вам, в конверте моего письма к профессору летит сиреневый конверт Валерии Радецкой, издающий удивительный запах ее духов.
Признаться, мне очень не хотелось исполнять ее просьбу. Мне всегда казалось, что это знакомство Евгения Николаевича не идет на пользу нашей работе. Но обещание было дано, и я не считал возможным не сдержать своего слова…».
Ольга опустила руку с зажатым в пальцах письмом и задумалась. Ее уже не волновали, как бывало, эти странные отношения профессора и Валерии Радецкой. Только острая жалость к Смолину сжала ее сердце. Она не верила, что такая женщина, как Валерия, — блестящая, ошеломляюще красивая, созданная для шумного успеха, — может любить и сделать счастливым ученого, отдавшего всю свою жизнь науке.