Да и Панама была не самым надежным убежищем. Флибустьеры наверняка завладеют ею, как и остальными городами.
Достойный асиендадо, по натуре своей, как мы уже неоднократно говорили, далеко не герой, жестоко трусил перед неожиданной катастрофой, к которой совершенно против собственной воли оказался причастным.
Внезапно его осенила счастливая мысль, и он поспешно направился в комнаты дочери.
Донья Флора и ее подруга донья Линда, напуганные страшными вестями, которые то и дело доходили до них, заперлись в молельной, где беседовали с преподобным отцом Санчесом. Почтенный пастырь напрасно силился приободрить девушек. Он и сам сомневался в своих доводах и не очень верил собственным словам утешения про то, что пока еще нет основания отчаиваться и что в числе флибустьеров должны же быть люди честные и справедливые, не похожие на описываемых извергов, что эти-то люди наверняка окажутся сострадательными к ним, что дорога, наконец, свободна, ничто не мешает искать спасения в бегстве в Панаму. Много еще подобных утешительных слов произносил отец Санчес, но девушки слушали его недоверчиво, лица их оставались грустными.
Вдруг дверь отворилась и вошел асиендадо.
Он был бледен, расстроен, взволнован, беспорядок в его одежде свидетельствовал о душевном смятении.
При виде дона Хесуса девушки вскрикнули.
Дон Хесус в изнеможении опустился в кресло.
– Я напугал вас, – с горечью сказал он, – увы! Что станется со мной теперь, когда приближаются флибустьеры.
– Флибустьеры? – в ужасе вскричали девушки.
– Так говорят, и, к несчастью, это довольно правдоподобно. Я послал шпионов на разведку, и те недавно вернулись, уверяя, что видели вдали громадное облако пыли и вспышки от выстрелов. Увы! Я погиб! Надо ехать.
– Ехать! – вскричала донья Флора, не замечая страшного эгоизма слов, произносимых ее перепуганным насмерть отцом. – Да как же это можно?
– Так вот и можно! Я уже велел навьючивать мулов и седлать лошадей. Надеюсь, через полчаса я буду уже далеко.
– Бежать?! Малодушно бежать? – продолжала донья Флора, не скрывая своего негодования. – Бежать, не дождавшись друга, которому вы назначили здесь встречу и который должен приехать, быть может, с минуты на минуту?
– Это только еще более затруднит наше положение. Нет, нет, Флора, – своя рубашка ближе к телу.
– И вы говорите это о человеке, которому стольким обязаны? Не он ли спас нам жизнь?
– И хорошо сделал, что спас. Разумеется, я очень благодарен ему. Но так как в данную минуту его здесь нет и он не в состоянии вторично спасти мою жизнь, я постараюсь устроить свои дела один и выпутаться из западни, в которой увяз по горло.
– Так вы не станете ждать возвращения графа?
– Ни одного часа, даже за целое состояние. Жизнь дороже.
– Вы твердо это решили?
– Мое решение неизменно.
– Хорошо же, сеньор, – произнесла девушка с ледяным презрением, – уезжайте, спасайте вашу драгоценную жизнь, изменяйте всем правилам чести вашим позорным бегством. Отправляйтесь же, чего вы ждете? Кто вас держит?
– Да разве вы не последуете за мной? Ваша безопасность, кажется, требует, чтобы вы также уехали отсюда, и чем скорее, тем лучше.
– Нет, сеньор, я не еду, и моя подруга – тоже.
– Я не расстанусь с тобой! – с живостью вскричала донья Линда. – Мы останемся здесь с отцом Санчесом, который, надеюсь, не бросит нас.
– О, никогда! – пообещал капеллан. – Мое место возле вас, дочь моя, и я не покину его, что бы ни случилось.
– Благодарю, святой отец, я была уверена в вашем великодушии. Мы втроем дождемся возвращения графа. Он скоро должен прибыть, ведь он обещал вернуться сегодня.
– Да это просто безумие!
– Быть может, сеньор, но это честно. Спросите у моей подруги или у отца Санчеса, разделяют ли они мое мнение.
– Граф не давал нам о себе никаких известий со времени отъезда. Быть может, его и в живых-то давно уже нет!
– Если бы он умер, я знала бы это, – возразила девушка со странной улыбкой. – Нет, он жив, я убеждена, и скоро будет здесь.
Асиендадо встал и в волнении заходил по комнате.
– Безумство! – бормотал он про себя. – Какое безумство!
Вдруг он остановился перед дочерью.
– Вы решительно не хотите ехать со мной? – спросил он, все больше закипая гневом.
– Не настаивайте, сеньор, все будет напрасно; я отвечу вашими же словами: мое решение неизменно.
– Очень хорошо! – вскричал дон Хесус, стиснув зубы. – Пусть будет по-вашему. Вам одной и быть в ответе за такое упрямство. Я не смог вас убедить и теперь умываю руки.
– Уповаю на благость Божию, сеньор. Он не оставит нас, я уверена.
– Да, да, полагайтесь на вмешательство свыше и будьте счастливы. Вы ангел, Бог обязан помочь вам. Мне же, – прибавил он, посмеиваясь, – мне, великому грешнику, надо рассчитывать на более действенные средства к спасению. Итак, я еду сию же секунду. Прощайте, дочь моя. Прощайте, донья Линда, прощайте и вы, отец капеллан. Молитесь Богу, вы ведь возлагаете на Него такие надежды. Что касается меня, то я удираю, прощайте!
Он нервно захохотал и опрометью бросился прочь из комнаты. Отец Санчес и девушки были в ужасе от его богохульства, но испытывали и облегчение, потому что наконец избавились от присутствия этого ужасного человека.
Не теряя ни минуты, дон Хесус приступил к исполнению своего позорного плана. Какое дело было ему, что он погубит дочь! В глубине души он питал к ней враждебные чувства. Ему надо было спастись самому и сберечь свои сокровища, спрятав их в безопасном месте.
Покинув комнату доньи Флоры, асиендадо наскоро завершил приготовления к отъезду. Подгоняемый страхом, он заставил с такой лихорадочной поспешностью трудиться пеонов и слуг, что менее чем за полчаса, понукаемые хозяином, они навьючили мулов. Дон Хесус был готов отправиться в путь.
Тридцать навьюченных мулов сопровождали около сотни хорошо вооруженных пеонов и слуг, что составляло достаточное прикрытие и для асиендадо. Он бросил взгляд сожаления на то свое добро, которое был вынужден оставить, и радостный взгляд на то добро, что увозил с собой, и вскочил в седло.
К нему с поклоном подошел мажордом.
– Извините, сеньор, – сказал он, – разве сеньориты не предупреждены?
– Они не едут, – грубо сказал асиендадо, – не хотят оставлять дом.
Мажордом вновь поклонился и сделал шаг назад.
– Ну же, скорее на лошадь, ньо Гальего, нельзя попусту мешкать. Станьте во главе каравана, и в путь, мы и так потеряли слишком много времени, – нетерпеливо вскричал асиендадо.
– Простите, сеньор, – холодно ответил мажордом, – мой долг велит мне не бросать того, что было вверено моему надзору. Ваши собственные выгоды требуют, чтобы я остался здесь.
– Да разве ты хочешь, чтобы тебя зарезали, несчастный? – в волнении вскричал дон Хесус, растерянно озираясь.
– Едет ли с вашим превосходительством сеньорита донья Флора?
– Я же сказал, что нет, пропасть тебя возьми, тысячу раз нет! Она не хочет, упрямица!
– Тогда я остаюсь при своей госпоже, чтобы охранять ее или умереть, защищая.
– Сумасшедший, только и добьешься, что тебя прирежут, как собаку!
– Что Богу угодно, то и будет.
– Бог! Бог! – пробормотал про себя асиендадо с глухой яростью. – Эти скоты только одно и твердят. Делай как знаешь, дурак, – презрительно бросил он мажордому. – Посмотрим, что ты выиграешь своей преданностью!
– Нет причин раскаиваться, если исполняешь свой долг. Да хранит вас Господь, сеньор!
– Господь или Сатана! – Дон Хесус от ярости чуть не скрежетал зубами. – Эй вы, там, трогайте! И гоните что есть мочи! Клянусь, прострелю голову первому, кто замешкается!
Весь караван двинулся разом. Словно ураган, пронесся он через ворота и быстро удалился от асиенды по направлению к Панаме.
Ньо Гальего стоял в дверях и хладнокровно крутил между пальцев пахитоску. Презрительным, насмешливым взглядом он провожал караван, пока тот не скрылся вдали за бесчисленными изгибами дороги. Потом мажордом повел плечами и пробормотал сквозь зубы:
– Мой благородный господин дон Хесус Ордоньес де Сильва-и-Кастро богат и знатен. Но за все его богатства не хотел бы я, ничтожный червь, сделать то, что он делает в эту минуту. Честное слово, только последний негодяй и подлый трус способен из-за горсти золота бросить дочь в такой опасности. Тьфу! – заключил ньо Гальего с отвращением. – Тошно подумать!
Он взял огниво, высек огонь, закурил пахитоску и, пуская облачка дыма, продолжил пытливо всматриваться в даль.
День клонился к вечеру, шел пятый час, лучи солнца, утратив прежнюю жгучесть, падали на землю все более и более полого, легкий ветерок, пробегая по кудрявым вершинам деревьев, освежал воздух, накалившийся в течение дня.
Природа находилась в состоянии безмятежного покоя: птицы порхали с ветки на ветку, весело оглашая округу бойкими мелодичными трелями; разнообразное зверье рыскало тут и там, заставляя волноваться высокую траву; у берега реки, погрузившись в тину, играли кайманы, испуская пронзительные крики, порой похожие на человеческие… Словом, все дышало весельем, спокойствием и беззаботностью.
Вдруг мажордом, не спускавший глаз с горизонта, заметил маленькое, но густое облако пыли, идущее со стороны моря. Облако быстро росло и вскоре стало посверкивать крошечными искорками. Потом пыльная завеса распалась, и мажордом увидел многочисленный отряд. Спустя некоторое время отряд уже стал явственно виден, теперь стало понятно, что он разделен на две неравные части: первая состояла человек из шести верхом, которые продолжали скакать во весь опор к асиенде, вторая – из одних пеших и двигалась позади всадников, так что с каждой минутой расстояние между ними увеличивалось.
– Кто бы это мог быть? – шепотом спросил сам себя мажордом. – Видно, беглецы! Бедные люди, не отправиться ли мне к ним навстречу? Впрочем, нет, – почти немедленно возразил сам себе ньо Гальего, – пусть лучше они едут сюда, если ищут убежища. Мы окажем им посильную помощь.