вести человек стоили шести сотен других.
Монбар сформировал из своего отряда главный корпус, авангард и арьергард и расположил войско ромбом. В таком порядке Монбар вел авантюристов от Круса до Панамы.
Часов в шесть он достиг ущелья, называемого Темной губой. Название было точным: солнце никогда не освещало это ущелье. Внезапно на авантюристов посыпались тучи стрел: было убито человек восемь-десять и столько же ранено. Флибустьеры тотчас заняли оборонительную позицию, но не знали, что предпринять, видя перед собой одни только скалы, деревья и овраги. Они дали залп наугад.
Однако такая оборона вслепую возымела результат. На дорогу упали два индейца: один, весь в крови, приподнялся и хотел вонзить в француза стрелу, но был остановлен авантюристом, который, перехватил руку со стрелой, мгновенно заколол краснокожего… Когда индейцы увидели, что их воин убит, они отступили, и с этой минуты в авантюристов не было выпущено ни одной стрелы. По дороге авантюристы нашли еще двух или трех мертвых индейцев. Надо сказать, что место это представляло большое удобство для засады: сто решительных человек могли бы преградить авантюристам проход, если бы стойко отбивались. За этим ущельем флибустьеры нашли большую долину, где сделали привал для перевязки раненых. Между тем индейцы рыскали вокруг их стоянки, нередко даже с криками: „На равнине, на равнине мы с вами разделаемся, французские собаки!“
В этот же вечер авантюристы были вынуждены рано остановиться на ночлег, потому что начинался дождь. С величайшим трудом они отыскали некоторое подобие приюта и немного пищи. Испанцы, как всегда, все уничтожили и угнали скот. Чтобы раздобыть хоть что-нибудь, флибустьерам пришлось уклониться в сторону от дороги. В полумиле от нее они набрели на ферму, строения которой не были сожжены, но их было недостаточно, чтобы разместить всех. Решили так: укрыть от дождя по крайней мере боевые припасы и оружие, а стеречь их поочередно по взводу из каждой роты, дабы в случае тревоги каждый знал, где его взять.
На утро девятого дня похода, двадцать шестого числа, Монбар приказал зарядить все ружья, чтобы в случае надобности они не дали осечки. Приказание было исполнено. Флибустьеры опять двинулись в путь. Дорога предстояла очень тяжелая, местность была открытая, нигде ни деревца, солнце пекло немилосердно.
К полудню они взобрались на гору и оттуда увидели Южное море[40] и большое судно с пятью барками, которое выходило из Панамы, направляясь к островам Товаго и Тавагилья. Отвага снова наполнила сердца флибустьеров. Но по-настоящему они возликовали, спустившись с горы в широкую долину, где паслось много скота. Они тотчас же бросились к стаду и перебили всю скотину, которую им удалось догнать…»
Здесь мы прервем эти записи, так как читатель уже мог получить представление о страданиях и лишениях, перенесенных флибустьерами во время тяжелого перехода через перешеек.
Береговые братья не могли выступить из Чагреса ранее чем через десять дней. Этот срок оказался необходим для восстановления хотя бы некоторого порядка, иначе город не мог бы служить надежным убежищем на случай неудачи и поспешного отступления.
К тому же сказывался недостаток в живой силе: множество буканьеров было тяжело ранено и убито на Санта-Каталине, в Пуэрто-Бельо и, наконец, в Чагресе, где испанцы оказали отчаянное сопротивление. Несколько раз дело доходило до рукопашной, из чего можно сделать вывод, что потери авантюристов в живой силе достигали значительных размеров.
Монбару приходилось оставлять сильные гарнизоны в захваченных городах, дабы удерживать жителей в повиновении и иметь возможность с успехом отразить натиск испанцев, если бы они попытались, что, впрочем, маловероятно, взять эти города обратно.
Когда Монбар произвел смотр войска, обнаружилось, что в его распоряжении всего тысяча сто человек.
И с этой горстью людей он должен был пройти перешеек, сразиться с испанскими солдатами, в двадцать раз превосходившими флибустьеров числом, и овладеть городом, где было шестьдесят тысяч жителей. Всякий другой на месте знаменитого флибустьера если не отказался бы от такого смелого предприятия, то, по крайней мере, постарался бы усилить свое войско, сократив гарнизоны захваченных городов. Монбару и в голову это не пришло. Он только улыбнулся Олоне и, пожав ему руку, заметил:
– Ба-а! Каждый из нас стоит десяти, мы одержим верх. Чем больше трудностей – тем больше славы. Вперед, братья! Мы остановимся только в Панаме.
Авантюристы ответили Монбару громкими криками восторга и весело выступили в поход.
Что могли противопоставить испанцы подобной отваге?
Глава XVIДо чего любовь доводит некоторых женщин
В то время, когда флибустьеры, поднявшись на холм, радостными криками приветствовали Южное море, чья зеркальная гладь предстала их восторженным взорам, дон Рамон де Ла Крус, генерал-губернатор Панамы, расхаживал взад и вперед по гостиной в своем дворце.
Он казался мрачным, озабоченным, ходил быстро, опустив голову и заложив руки за спину. Весь его вид выдавал с трудом сдерживаемое раздражение.
На столе лежало раскрытое письмо. Каждый раз, проходя мимо, он, хмурясь, взглядывал на него, порой останавливался, перечитывал несколько слов глухим голосом и опять принимался ходить со все возрастающим волнением.
Донья Линда, прелестная, но бледная, как статуя паросского мрамора, сидела, вернее, полулежала в кресле-качалке, чрезвычайно удобном для мечтаний. Девушка озабоченным взглядом следила за движениями отца.
Часы, стоявшие на тумбе, пробили половину десятого. Услыхав скрип пружин перед боем, дон Рамон вздрогнул и с нетерпением взглянул на циферблат.
– Еще полчаса… – прошептал он.
– Стоит ли так тревожиться из-за анонимного письма, отец? – тихо заметила донья Линда. – Разве вы не знаете, что только подлецы вредят своим врагам таким образом, не решаясь напасть открыто?
– Эти же слова я повторял себе сотню раз, – возразил дон Рамон. – Конечно, анонимное письмо – низость. Всякому ясно, что оно достойно только презрения. Однако, прочитав его, невольно задаешься вопросом: «А если все же это правда?» Уж такова наша жалкая человеческая натура: все неизвестное пугает нас. Откуда бы ни раздавался голос, грозящий нам несчастьем, мы готовы ему верить.
– Увы! – грустно отозвалась девушка.
– Впрочем, – с живостью продолжал дон Рамон, – хотя почерк изменен довольно искусно, я почти ручаюсь, что узнал его. Думаю, это письмо написано доном Хесусом Ордоньесом.
– Доном Хесусом Ордоньесом, этим бесчестным человеком, который подло бросил свою дочь и меня!
– Им, дитя мое… Видишь ли, если этот человек осмеливается мне писать и хочет лично явиться ко мне для предъявления неких доказательств, значит он полностью уверен в себе, а следовательно, и в том, что собирается мне доказать.
– И вы поверите тому, что скажет вам этот человек?
– Поверю, если он представит доказательства. Но не беспокойся, – прибавил он со странной улыбкой, – если этот подлец намерен играть мной, он так легко не отделается, можешь не сомневаться.
– А я так буду откровенна, отец! – вскричала донья Линда с живостью. – Выбирая из двух человек, таких как дон Хесус Ордоньес и дон Фернандо де Кастель-Морено, я не колебалась бы ни минуты: первый – трус, мошенник, словом, презренная тварь, тогда как другой – человек благородный, поведение которого служит тому доказательством. Несколько дней тому назад он, раненый, прискакал на асиенду дель-Райо, чтобы спасти меня и доставить к вам невредимой. Он же предупредил вас о высадке флибустьеров – все он! Не стану упоминать, какое имя он носит! Его положение в свете, родство с вице-королем Новой Испании – все это явные доказательства в его пользу! К чему много говорить? Еще только одно: сравните этих двоих, и с первого же взгляда вы увидите, который изменник.
– Не слишком ли ты опрометчиво заступаешься за дона Фернандо, душа моя? – слегка насмешливо и вместе с тем нежно заметил дочери дон Рамон. – Уж не влюблена ли ты в него, чего доброго? Обычно так защищают только тех, кого любишь.
– Что ж, отец, это правда! – вскричала во внезапном порыве девушка и, стремительно встав с кресла, очутилась перед губернатором. Тот замер, оторопев от неожиданности. – Да, я люблю его! Люблю всей душой, люблю за красоту, за величие, за благородство, люблю за то, что он спас мне если не жизнь, то честь наверняка! Люблю я его, наконец, потому, что люблю!
– Успокойся, дитя, ради самого неба! – вскричал дон Рамон. – Еще ничто не доказывает, что этот донос правдив.
– Да мне-то что до этого доноса! – продолжала девушка, пожав плечами с гордым презрением. – Разве мы, женщины, отдав свое сердце, придаем значение подобным вещам? Пусть дон Фернандо будет изменник, как его обвиняют в этом. Пусть он будет одним из главарей разбойников, от этого я не полюблю его меньше, больше – да, потому что в поступке его есть величие! Во имя успеха людей, на сторону которых он встал, не колеблясь, один, беззащитный, он отдается в руки врагов и открыто идет с ними в бой! Кто так поступает, отец, тот не изменник, не подлец! Какое бы дело ни защищал он – это герой! И наконец, если этот донос, которому вы придаете такое значение, и справедлив, то это значит, что дон Фернандо не испанец, а француз. Вам он ничем не обязан и не изменяет вам. Он служит своим друзьям, вот и все!
– Успокойся, дитя мое, – ответил дон Рамон, нежно пожимая ей руки. – Твои слова огорчают меня. Я глубоко уважаю дона Фернандо, его поведение всегда казалось мне безупречным. Я не только не желаю возводить на него напраслины, но напротив. Будь уверена, мое живейшее желание – достоверно убедиться в его невиновности. Кроме того, что бы ни случилось, я не забываю и не забуду, в каком громадном долгу мы у него. Даже если он виновен, чего я пока и допускать не хочу, он найдет во мне защитника! В его же интересах следует довести это дело до конца и посрамить подлого доносчика. Ты только одного не учла, мое бедное дитя, – а именно, что мы находимся в обстоятельствах исключительных: враги окружают нас извне, измена грозит нам внутри, на мне лежит страшная ответственность – я, как губернатор, отвечаю перед королем и отечеством за жизнь и благополучие жителей города. Я обязан исполнить свой долг, и я не изменю ему!