– Полно, кузен, – ласково остановил его король, – разве впервые вашему роду вступать в союз с королевским домом? Поверьте мне, герцог, вашему счастью будут завидовать, но злобной зависти оно не возбудит, так как брак этот в глазах всех будет явным восстановлением вашего доброго имени и доказательством большого уважения к вам вашего короля и друга.
– Благодарю, ваше величество, вы велики и возвышенны душой.
– Нет, я благодарен, – возразил король, улыбаясь, – я справедлив, а в особенности – влюблен. Теперь же, когда все недоразумения разрешены, поговорим о наших делах, чтобы и впредь между нами не могло вкрасться ничего темного.
– Я почтительно слушаю ваше величество.
– Садитесь возле меня.
– Ваше величество!
– Я так хочу.
Граф склонил голову и повиновался.
Положив портфель на стол, король отпер его золотым ключиком тонкой работы и достал несколько пергаментов с печатями разных величин и цветов.
– Вот, – сказал король, – все бумаги, относящиеся к делам, о которых мы говорили. Ваши грамоты на владение – словом, все, что было вашим и что я возвратил вам. А вот, сверх того, ваше назначение губернатором Бискайи… Последний же этот акт есть составленный мной брачный договор. Из него вы увидите, что я закрепляю за Христианой сумму в миллион пиастров и вдовью пенсию в двести тысяч в год.
– О, это слишком много, ваше величество!
– Я не согласен, кузен, напротив, я нахожу, что этого недостаточно… Но довольно обо всем этом! Вот ключ и портфель, кузен. Уберите эти документы и поговорим о другом.
– Ваше величество…
– Завтра, если возможно, вам бы следовало расстаться с этой долиной, где вы наслаждались тихим счастьем, и уехать с семейством в Мадрид. Ваш так давно запертый дворец на улице Алькала готов к вашему возвращению.
– Я исполню приказание вашего величества и завтра же выеду.
– Очень хорошо! Я, со своей стороны, отправлюсь сегодня вечером из Толедо, так что мы прибудем в Мадрид почти одновременно. Однако мне пора приступить к самой щекотливой части моего сообщения. Чтобы избежать всякого недоразумения и чтобы вы вполне поняли меня, любезный кузен, я по-прежнему буду говорить с вами совершенно откровенно.
Герцог почтительно склонил голову.
– Не знаю, известно вам или нет, любезный дон Луис, – продолжал король с напускной веселостью, – что я слыву – а может, и на самом деле являюсь таковым – за короля слабовольного и добродушного, который позволяет министрам управлять собой и делает почти все, что они считают нужным.
– О, ваше величество!
– Это верно. Мне это противостояние наскучило, оно утомило меня. Я сознаюсь в этом, но средства помочь беде не вижу. Теперь это положение вещей изменить нельзя. Герцог Оливарес, мой первый министр, управляет королевством почти по своему усмотрению. Я не препятствую ему ни в чем, и так как это, в сущности, глубокий политик, опытный в делах, то я по большей части в выигрыше. Из всего изложенного следует, что, не желая открыто вступать в борьбу, я, когда считаю нужным быть независимым, обхожу затруднение окольным путем и потом вынуждаю упрямого министра смириться перед свершившимся фактом. Понимаете, герцог?
– Вполне понимаю, ваше величество.
– Тогда я приступаю к дальнейшему. Мой брак с доньей Христианой – один из моих приступов независимости, о которых я только что упоминал.
– То есть ваше величество желает обойти затруднение?
– Именно, и вот средство обхода, которое я придумал. Оно очень простое и непременно будет иметь успех.
– Я слушаю, ваше величество.
– Я сочетаюсь с доньей Христианой тайным браком.
– Тайным браком?
– Как только у меня родится сын, брак будет обнародован, а мой сын объявлен наследником престола. Как и всегда, герцог Оливарес побесится, так как у него на уме, если я не ошибаюсь, совсем другие планы на мой счет. Но должен будет покориться. Только нам надо спешить, чтобы искусные шпионы не успели предупредить его.
– Но тайный брак, ваше величество!..
– Все понимаю, но другого выхода нет. Ведь это вопрос года, не больше. Кроме того, хотя и не признанная официально, донья Христиана будет пользоваться своим званием при дворе.
– Если все должно произойти таким образом, я предпочел бы, чтобы дочь моя оставалась в моем доме, так на нее будет меньше обращено взглядов.
– Вы правы, кузен, так будет лучше. Теперь же я подкреплю обещание своим королевским словом. Согласны вы принять это ручательство?
– Приходится, вы не оставляете мне выбора.
– Но вы не скрываете от меня неприятных мыслей?
– Нет, ваше величество, я так же прямодушен, как и вы сами.
– Значит, все идет отлично. Не говорите ничего дамам о нашем разговоре, пока мы не увидимся опять в Мадриде, – я желаю преподнести сюрприз моей пленительной донье Христиане.
– Все будет исполнено по желанию вашего величества… Но дозволите ли вы мне обратиться к вам с просьбой?
– Просите о чем хотите, кузен, все даровано вам заранее, – милостиво сказал король. – О чем речь?
– Я о бедном священнике деревенской церкви, которая стоит на склоне горы. Он был наставником моих дочерей, ваше величество, и ныне проповедует слово Божие. Он чрезвычайно предан моему семейству. Мне не хотелось бы расставаться с ним.
Не говоря ни слова, король придвинул к себе лист бумаги, написал несколько строк, подписался и перстнем, который носил на шее на золотой цепочке, наложил печать, после чего сложил лист вчетверо и подал его дону Луису.
– Не читайте, кузен, – сказал король с улыбкой, – и сами отдайте ему это.
– Он сейчас прибудет.
– Так подождите, пока я уеду, и только тогда передайте ему бумагу… Теперь все? Вам не о чем больше просить меня?
– Только могу благодарить ваше величество за все милости, которыми я осыпан.
– А вы разве ничего не делаете для меня, дон Луис? Ни слова больше об этом. Сойдем теперь к дамам.
– Я к услугам вашего величества.
– Не забудьте, кузен, что сегодня я еще сохраняю свое инкогнито. Я – дон Фелипе и более никем быть не хочу.
– Я исполню ваше приказание.
Дамы с нетерпением и беспокойством ожидали конца этого продолжительного разговора, суть которого им была неизвестна. Они обрадовались появлению мужчин, которые с веселыми лицами дружески разговаривали между собой.
В это же время у садовой калитки показался отец Санчес. Он сильно тревожился и потому, благодаря Бога, с радостным облегчением услышал уверение дона Луиса, который поспешил к нему навстречу со словами, что все окончилось счастливейшим и вместе с тем необычайным образом. Дон Луис прибавил второпях, что расскажет все позднее и что отец Санчес так же, наверное, как и он, будет в восторге от непредвиденной развязки дела, грозившего самыми ужасными последствиями.
– Но прошу вас, – заключил он, – не показывайте вида, что узнали короля. Сегодня он еще хочет сохранить строжайшее инкогнито.
– Я во всем буду соображаться с волей его величества, любезный дон Луис, и вы останетесь довольны мной, – ответил священник с кроткой и понимающей улыбкой.
День прошел в тихих и приятных беседах.
По своему обыкновению, король простился около трех часов. Дон Луис и отец Санчес провожали его до конца долины.
– До скорого свидания! – сказал король, махнув им рукой в последний раз, и пришпорил своего коня.
Священник и дон Луис вернулись к дому медленным шагом. Последний рассказал со всеми подробностями о том, что произошло между ним и королем. Свой рассказ он закончил тем, что, не желая расстаться со священником, просил королевского разрешения увезти его с собой в Мадрид.
– Вот, падре, – прибавил дон Луис, подавая священнику бумагу с королевской подписью, – мне поручено передать вам это.
Священник развернул бумагу и вскрикнул от изумления: он назначался настоятелем Иеронимитского монастыря в Мадриде.
На другое утро долина, в которой так долго благоденствовало семейство де Торменар, опустела. Домик их стоял брошенный навсегда.
Все совершилось так, как решил король.
Бракосочетание Филиппа IV и доньи Христианы произошло в Эскуриале[19] в присутствии некоторых придворных и самого герцога Оливареса, хотя брак был объявлен тайным.
Всемогущий министр искусно скрыл свое неудовольствие по поводу этого брака, состоявшегося против его воли. По крайней мере, он, как и всегда, внешне казался смирившимся с обстоятельствами.
Так продолжалось довольно долго. Министр и, по его примеру, придворные оказывали всевозможные почести той, которая с минуты на минуту могла быть открыто признана королевой.
Дон Луис де Торменар пользовался – во всяком случае, так казалось – величайшим весом при дворе, постоянно живя в Мадриде, в своем собственном дворце, лишь по временам и на короткий срок посещая Бискайю, губернатором которой он был.
Прошло два года. Наконец в декабре 1641 года донья Христиана родила сына.
Рождение долгожданного ребенка привело короля в восторг. По получении этого известия он примчался в мадридский дворец герцога, где все еще жила донья Христиана, чтобы собственноручно положить в колыбель желанного сына орден Золотого Руна первой степени, великими магистрами которого были испанские короли, как прямые наследники герцогов Бургундских.
При крещении новорожденному дали имя Гастон-Филипп Карл Лоран, и отец тут же пожаловал ему титул графа де Транстамара и назначил альмиранте[20] Кастильским.
Затем король, верный слову, которое дал герцогу Бискайскому, принял меры, чтобы публично огласить свой брак и признать донью Христиану королевой.
Дело вели с необычайной быстротой. Торжественный обряд в Уэльвском монастыре должен был совершиться, как только поправится будущая королева.
Роды у доньи Христианы были очень тяжелые, она медленно приходила в себя, однако доктора не выказывали ни малейшего беспокойства. Напроти