– Продолжай, дитя, я слушаю.
– Недавно при дворе стали поговаривать о женитьбе короля. Смутные вначале, слухи становились все определеннее.
– О женитьбе короля? – вскричал герцог с прискорбным изумлением. – Так король женится?!
– Да, теперь об этом объявлено официально, его величество вступает в брак с принцессой, олицетворением совершенства, как говорят. Да нам-то какое дело!
– Это правда, – прошептал герцог, стиснув зубы, тогда как презрительная улыбка мелькнула на его побледневших губах. – Продолжай, мой мальчик.
– Однажды утром, – заговорил опять Гастон, – ко мне явился королевский камердинер с извещением, что король требует меня к себе. Я немедленно сел на лошадь и отправился в Эскуриал. Его величество ждал меня в своей молельне, с бледным лицом и глазами, красными от слез или от бессонной ночи. Камердинера он отослал движением руки и знаком подозвал меня к себе. Я повиновался. Заметив, что я держу шляпу в руке, король сказал сухо: «Наденьте шляпу, вы испанский гранд». – «Если как гранд я имею право стоять перед королем в шляпе, то долг велит мне слушать отца с обнаженной и склоненной головой». – «Хорошо, сын мой».
Король отвернулся, – продолжал Гастон, – и спустя минуту заговорил опять: «Я призвал вас по весьма важному делу, которое не терпит отлагательства».
Никогда еще король не говорил со мной так холодно! У меня дрогнуло сердце, но я ничего не ответил. Видя, что я молчу, он продолжал тоном человека, который спешит исполнить то, что в душе находит достойным порицания.
«Польза государства требует, чтобы я вступил в брак. Вероятно, вы уже слышали об этом?»
Я только наклонил голову.
«Бракосочетание должно вскоре совершиться, и я вынужден временно удалить вас от двора». – «Это изгнание, ваше величество?» – спросил я. «Нет, – с живостью возразил король, – это мера осторожности, диктуемая политикой. Предоставляю вам самому выбрать место вашего пребывания, только не в Бискайе, у вашего деда…»
– Король сказал это? – вскричал герцог.
– Разумеется! Я повторяю его слова!
– Правда, прости мне, мой мальчик!
– «…И чтоб вы не подъезжали ко двору ближе чем на двадцать пять миль, – продолжал передавать слова короля молодой человек. – Впрочем, ваше удаление будет, надеюсь, непродолжительно. Вот все, что я хотел сказать вам. Уезжайте. Вдали вы или вблизи, мое благосклонное внимание всегда будет следить за вами».
Не дав мне времени ответить, король знаком простился со мной и прошел в другую комнату. Как во сне вышел я из Эскуриала и возвратился домой, сам себя не помня. Там я уже застал приближенного секретаря могущественного министра, который от имени короля потребовал, чтобы я отказался от всех своих званий. Как видите, король спешил доказать мне благосклонность, в которой уверял. Не удостоив посланника ни единым словом, я молча подписался под всеми актами отречения. Секретарь брал их один за другим, просматривал… А когда все бумаги были подписаны, он спросил меня с усмешкой, когда я уезжаю. «Сегодня же», – ответил я и выставил вон этого человека.
– Так ты остался без титулов, дитя мое?
– Я сын Христианы де Торменар, и титула, ей-богу, никто не может у меня отнять! Да и на что мне титулы?.. Но это еще не все, дедушка.
– Я слушаю тебя.
– В тот же вечер герцог Медина-Сидония, отец моего близкого приятеля, давал бал, на который была приглашена вся знать. Так как я, насколько мне было известно, не совершил ни преступления, ни позорного действия, я не счел нужным скрыться от двора, словно недостойный беглец. Я решил явиться на бал с гордо поднятой головой, как человек, уверенный в своей невиновности. Итак, я велел все приготовить к своему отъезду и, распорядившись, чтобы люди с экипажами ждали меня у форта Энарес, с одним слугой, которого оставил при себе, отправился во дворец герцога Медина-Сидонии. Многочисленная и блистательная толпа теснилась во всех залах. Мое появление произвело ошеломляющее впечатление, я ожидал этого и потому нисколько не смутился. Должно быть, о немилости, в которую я впал, было уже всем известно. Из моих еще недавно многочисленных друзей только у пятерых или шестерых хватило духу подойти ко мне и пожать руку – знак сочувствия, за который я был им глубоко признателен в душе. Медина-Сидония, сын герцога, и граф Осуна взяли меня под руки и, весело разговаривая, пошли со мной среди толпы, которая расступалась, точно я чумной. Потом они увели меня в комнату, где собралась молодежь из высшей знати, чтобы смеяться и шутить на свободе. В числе присутствующих находился молодой человек, почти одних лет со мной, по имени или, вернее, называемый доном Филиппом Гусманом Оливаресом. Он был сыном герцога и севильской актрисы. Три года назад отец узаконил его благодаря своему могуществу. Молодой человек этот – в сущности, ничтожный, но очень гордый своими новыми титулами – всегда выказывал, сам не знаю почему, глубокую ненависть по отношению ко мне, на которую, однако, признаться, я не обращал ровно никакого внимания. В ту минуту, когда я входил, дон Филипп говорил что-то с большим оживлением посреди небольшой кучки людей, собравшихся вокруг него. При моем появлении один из его приятелей сделал знак, и тот мгновенно замолчал…
…Здесь я воспользуюсь своим правом романиста и вместо слов Гастона де Транстамара вставлю свой собственный рассказ, в убеждении, что интерес повествования от этого только выиграет.
Молодой человек прекрасно заметил внезапное молчание, воцарившееся в толпе при его неожиданном появлении в дверях. Он медленно подошел к дону Филиппу, раскланиваясь направо и налево, и очень спокойно сказал:
– Извините, кабальеро, вы, кажется, говорили о чем-то чрезвычайно занимательном, когда я вошел. Надеюсь, вы не сочтете мое поведение нескромным, если я спрошу, о чем вы так увлеченно беседовали?
– Извольте, сеньор, – дерзко ответил дон Филипп, – мы говорили о незаконных сыновьях!
– Лучше вас, кабальеро, – холодно возразил Гастон, – никто не может разбираться в подобных вопросах. Позвольте узнать, здорова ли ваша матушка?
– Сеньор! – воскликнул собеседник в порыве гнева. – Такое оскорбление…
– Оскорбление? Когда я осведомляюсь о здоровье вашей матери, кабальеро? Да что с вами?!
Дон Филипп прикусил губу.
– Я говорил о вас, – процедил он сквозь зубы.
– Стало быть, я, по вашему мнению, незаконный сын? – вскричал Гастон, и молния сверкнула в его черных глазах. – Клянусь Богом, вы солгали! Оказывается, вы не только глупец, но еще и клеветник!
– Да что же это, сеньоры! – вскричал с гневом один из присутствующих молодых людей. – Разве сыновья куртизанок должны предписывать нам законы? Вышвырнуть вон этого человека, и делу конец!
– Никто не должен трогаться с места! – громко вскричал Гастон, останавливая друзей, которые, казалось, хотели броситься к нему на помощь. – Это касается меня одного!.. Вы будете вторым после дона Филиппа, граф Касерес! Ну, господа, кто еще намерен поддерживать эту позорную ссору?
– Я!
– И я также! – вскричали почти в один голос двое.
– Очень хорошо, маркиз д’Альвимар, а после вас будет очередь, если не ошибаюсь, графа Сьерра-Бланка. Господа, я согласен драться с вами по очереди или разом со всеми четырьмя, что, полагаю, было бы вам всего приятнее.
Молодые люди испустили крик ярости при этом новом оскорблении.
– Сеньоры, – сказал молодой Медина-Сидония, подходя к ним, – мне стыдно за ваше поведение в доме моего отца, который вам следовало бы уважать. Граф де Транстамар мой друг и гость, благородный дворянин, любимый нами. Вы вели себя, без всякого повода с его стороны, как конюхи! Мои друзья и я, мы сумеем поддержать его в ссоре, которая касается также и нас.
– Да, да! – вскричали все, увлеченные примером, и подошли, чтобы крепко пожать Гастону руку.
Обидчики остались в меньшинстве, и вокруг них образовалась пустота.
– Благодарю вас, господа! – вскричал с чувством Гастон. – Мне приятно убедиться, что я не упал в вашем мнении.
Раздались крики, единодушно утверждавшие противное.
– В эту ночь я уезжаю из Мадрида, господа, – продолжал Гастон, – и буду ждать вас на рассвете у Энареса.
– Мы все придем туда и будем вашими секундантами! – восторженно вскричали его друзья.
Через два часа Гастон выходил из дворца герцога Медина-Сидонии. Вернувшись домой, он привел в порядок некоторые бумаги, вооружился, сел на лошадь и, сопровождаемый слугой, выехал из Мадрида, направляясь к деревне Энарес, куда и прибыл минут за десять до восхода солнца.
При въезде в деревню он увидел человек сорок знатных вельмож, которые ждали его, чтобы составить ему свиту.
Такое выражение внимания обрадовало Гастона до глубины души. Он с жаром поблагодарил друзей, не бросивших его в трудную минуту, и, сопровождаемый ими, вскоре оказался позади картезианского монастыря, в довольно уединенном месте, избранном секундантами обеих сторон местом сражения.
Там молодые люди спешились и отдали поводья слугам.
– Господа, – сказал Гастон друзьям, – дело это касается меня одного, я один и должен покончить с ним.
Медина-Сидония и Осуна хотели было протестовать, но Гастон остановил их:
– Умоляю вас именем нашей дружбы!
Друзья крепко пожали ему руку и смирились.
Приехали противники Гастона, но почти одновременно появился и старый герцог Медина-Сидония, который мчался к месту дуэли во весь опор.
Несмотря на свой почтенный возраст, он проворно соскочил наземь и подошел к Гастону, в свою очередь уже спешившему к нему навстречу.
– Граф де Транстамар, – громко сказал герцог, снимая шляпу и бросая гордый взгляд вокруг себя, – я узнал, что в эту ночь, во время посещения, которым вы удостоили меня, вам было нанесено жестокое оскорбление в моем доме. Прошу вас, граф, принять мое нижайшее извинение! Я считаю вас за благороднейшего, истого дворянина и ставлю себе за честь быть в числе ваших друзей.
Эти слова, произнесенные одним из высших представителей испанского дворянства, тронули Гастона до слез.