– Благодарю вас, герцог, – сказал он дрожащим голосом, – вы восстановили мою честь в глазах всех. С Божьей помощью, моя шпага довершит остальное.
– Искренне желаю этого, граф, – ответил почтенный старик.
– Долой плащи, господа! За шпаги! Это борьба не на жизнь, а на смерть! – звонко вскричал Гастон, сбрасывая на землю верхнее платье. – Вы первый, дон Филипп!
Испанцы по природе народ храбрый, для них дуэль почти то же, что увеселительная прогулка. Дон Филипп уже стал в позицию. При втором выпаде шпага Гастона проткнула его насквозь.
Граф Касерес уже стоял перед ним, обнажив шпагу.
Гастон сделал знак, что готов, и противники ринулись друг на друга.
Через несколько мгновений граф Касерес повалился как сноп: шпага Гастона воткнулась ему прямо в сердце.
Присутствующие пришли в ужас. Они уже хотели вмешаться, но Гастон остановил их.
– Прочь! – крикнул он, размахивая окровавленной шпагой. – Эти люди принадлежат мне.
– Я вас жду, – сказал маркиз д’Альвимар.
– К вашим услугам! – вскричал Гастон.
Это был уже не человек, а разъяренный тигр. Гнев и кровь ослепляли его, он видел перед собой лишь смертельного врага.
Маркиз упал. Шпага противника вонзилась ему в горло.
Почти мгновенно граф Сьерра-Бланка стал в позицию.
– Убейте же и меня! – крикнул он резко.
– Постараюсь, сеньор, – последовал грубый ответ.
На этот раз бой был продолжительный и ожесточенный. Оба противника были мастера фехтования. Утомленный предыдущими поединками, Гастон утратил часть своего проворства. А Сьерра-Бланка, хладнокровный и методичный, рассчитывал каждый удар и не давал противнику поразить себя, извиваясь вокруг него змеей.
Гастон понял, что погибнет, если не переменит тактики. Он сделал молниеносный выпад, сильным ударом отразив шпагу противника, и, прежде чем тот сумел дать отпор, всадил лезвие прямо ему в сердце.
Граф упал, даже не вскрикнув. Он был мертв.
Четыре врага теперь лежали у ног Гастона бездыханные.
– Исполнил ли я свой долг, как человек храбрый и дворянин? – спросил он, воткнув шпагу в землю.
– Да, – грустно ответили ему друзья, – вы сражались доблестно.
– Так прочтите теперь вслух эту бумагу, герцог Медина-Сидония.
Он подал герцогу бумагу, которую тот немедленно зачитал вслух, – это было свидетельство о браке короля Филиппа IV с доньей Христианой.
– Итак, я законный сын! – гордо вскричал Гастон.
Все склонили голову в знак согласия.
Тогда молодой человек взял свою шпагу и сломал ее о колено.
– Слушайте все, – сказал он, – сломав эту шпагу, я одновременно разбил и свою клятву верности испанской короне. Я отрекаюсь от своего отечества, не хочу служить королю-клятвопреступнику, который попирает ногами честь женщин своего дворянства и отказывается от своих детей! Пока я жив, испанская монархия не будет иметь врага более неумолимого, чем я! Повсюду я стану преследовать ее без отдыха, без пощады. Скажите это королю, господа, чтобы он знал, что сын, от которого он отрекся и права которого подло украл, сохранил драгоценнейшее из всех благ – честь. Прощайте, господа! Граф де Транстамар умер. Скоро вы услышите о мстителе. Клянусь вам памятью моей матери, ставшей жертвой этого презренного короля!
Гастон накинул на плечи плащ, вскочил в седло и ускакал во весь опор, и никто не посмел останавливать его.
Оставшиеся пребывали в оцепенении, они были поражены увиденным и услышанным и не могли себе уяснить, явь ли все это или им снится страшный сон…
Герцог Бискайский выслушал этот ужасный рассказ внука с мрачным удовлетворением.
– Хорошо, дитя мое, – сказал он, когда молодой человек замолчал, – я узнаю в тебе потомка де Торменаров, но грозную клятву, которую ты произнес, сдержать надо.
– До смерти не изменю ей, дедушка, клянусь вам!
– Ах, наконец-то мы будем отомщены! – воскликнул старик с необычайным оживлением. – Тебе нельзя оставаться здесь ни минуты, надо ехать немедленно.
– Я готов, дедушка, – ответил молодой человек, вставая.
– Но куда ехать?
– Сперва во Францию, а там – куда Бог приведет.
– Хорошо, но торопись.
В комнату вбежал слуга с докладом, что человек пятнадцать всадников поднимаются к замку вскачь по крутому подъему.
– Все к оружию! – приказал герцог.
– Поторопились, – заметил с улыбкой молодой человек.
– Нельзя допускать, чтобы ты попался им в руки.
– Не бойтесь, дедушка, живым они меня не возьмут.
Они быстро вышли.
Слуги, беззаветно преданные герцогу и давно находившиеся при нем, стояли вооруженные, готовые исполнить любое его приказание, каким бы оно ни было.
Всадники приближались во весь опор. Когда до замка оставалось несколько метров, человек, с ног до головы одетый в черное, с золотой цепью на шее и с эбеновой тростью в руке, потребовал именем короля, чтобы их впустили.
– Королю тут делать нечего, – крикнул герцог.
Тогда человек в черном развернул пергамент и с важным видом приступил к чтению.
В это время Гастон уже сел на лошадь и тихо отдал приказание привратнику.
– Что ты задумал, Гастон? – спросил герцог.
– Проложить себе дорогу сквозь толпу этих негодяев.
– Они убьют тебя, дитя! – вскричал старик.
– Нет, дедушка, – возразил Гастон, смеясь, – они чересчур неловки для этого! Дедушка, благословите меня, – сказал молодой человек, обнажив голову.
– Да благословит тебя Господь, дитя мое! – произнес старик дрожащим голосом. – Всемогущий Боже! Неужели мне суждено лишиться моего внука, столь дорогого моему сердцу!
– Господь сохранит меня, дедушка. Разве не должен я отомстить за ту, которая молится за нас на небесах?
– Да, отомсти за свою мать!.. Но что я говорю? Они убьют тебя, эти люди!
– Не думаю, дедушка, но – ей-богу! – если бы это и случилось, я устрою себе славные похороны. Поцелуйте меня в последний раз и отпустите.
Он наклонился к старику и поцеловал его в лоб, проливая слезы.
– А теперь прощайте! – вскричал Гастон. – Я опять бодр и полон сил!
– Постой, – сказал герцог, – я отвлеку их внимание.
Человек в черном, алькальд министерского дворца, между тем докончил чтение.
– Если вы не отопрете ворота, – крикнул он, складывая свой пергамент, – в вас будут стрелять, как в мятежников, выступающих против воли короля!
– Вашего короля мы не знаем, – возразил старик звонким голосом.
В ту же минуту ворота отворились и Гастон, со шпагой в зубах и пистолетом в каждой руке, помчался во весь опор среди королевских посланников.
– Стрелять в бунтовщиков! – взревел алькальд.
– Огонь! – приказал герцог.
Два страшных залпа раздались почти одновременно.
Старик упал с пулей в груди, но тотчас опять встал.
Несколько минут продолжалась страшная схватка между Гастоном и окружившими его всадниками, наконец молодой человек проложил себе кровавый путь в их рядах и, размахивая шпагой, с криком торжества скрылся из виду за горой.
– Он спасен, благодарю Тебя, Боже! – воскликнул старый герцог, который, ухватившись за выступ стены, следил за бегством внука. – Господи, – прошептал он, – прими мою душу…
Он выпустил камень, за который держался, и упал замертво.
Глава IЧто происходило 28 февраля 1664 года в пятом часу утра на пустынном побережье в окрестностях Чагреса
Европейцу, только что высадившемуся на берег Америки, тропическая ночь кажется чудесным и величественным зрелищем. Таинственно шелестит морской ветер в ветвях высоких столетних деревьев в девственных американских лесах. Небо, усеянное блестящими, как алмазы, звездами, простирает свой лазоревый свод до самого горизонта, где темная кайма смешивается с широко раскинутой гладью неподвижного океана. Серебристый диск луны парит в эфире и отражается в зеленоватых лужицах, оставляемых отступающими волнами, как в тысячах зеркал.
Все спит, все отдыхает в дремлющей природе. Только, словно во сне, раз за разом набегают на песчаный берег волны и слышится однообразный назойливый гул насекомых, невидимая работа которых никогда не утихает.
Тропическая ночь в тысячу раз светлее самого ясного, и все-таки темного, дня в наших холодных северных странах. В тропиках вы возвышаетесь душой. Жизнь вливается в истощенное тело, а бодрость – в сердце, расслабленное унынием! О, тропические ночи! Невозможно передать упоительного обаяния, затаенного под вашим прозрачным и тем не менее таинственно-величественным покровом!
Если бы 28 февраля 1664 года случайный наблюдатель находился часа в четыре утра, примерно за час до восхода солнца, на вершине крутого утеса, милях в пяти к северу от города Чагреса, и, куря сигаретку или пахитоску, блуждал бы взглядом по бесконечной равнине океана, в это время обычно спокойного, то мог бы стать свидетелем зрелища, в котором ровно ничего бы не понял, несмотря на все усилия своего воображения.
Глазам наблюдателя представилась бы картина, не лишенная известной доли величественной и печальной красоты, особенно в этот ранний утренний час, когда ночь вступает в борьбу с занимающимся днем, которому суждено вскоре остаться победителем.
Во-первых, у самого подножия утеса начиналось песчаное побережье, вдоль которого на довольно значительное расстояние протянулись песчаные холмы, покрытые тропическими деревьями с листвой необычного рисунка. Их странные стволы, высокие, тонкие и прямые или узловатые и низкие, заполоняли собой все пространство над водой.
Чуть левее виднелся мыс, покрытый густым кустарником. Он врезался в море, образуя бухточку в виде эллипса, в которой, при необходимости, могли бы найти убежище или даже укрыться в зарослях корнепусков довольно большие суда.
С правой стороны виднелась впадающая в океан посеребренная луной извилистая речка, по берегам которой стояло несколько полуразрушенных тростниковых хижин, по-видимому давно покинутых своими обитателями.
И когда опаловая полоса уже появилась на темно-буром горизонте и звезды стали меркнуть одна за другой на небосводе, в море появилась черная точка, которая быстро увеличилась в размерах и вскоре оказалась бригом водоизмещением тонн в двести.