– Совершеннейшая правда, любезный друг.
– Итак, все хорошо, и незачем нам долее, глядя друг на друга, драть глотку на манер кайманов, зевающих на солнце.
При этом довольно оригинальном сравнении они снова залились дружным хохотом, нарушая этим свое напускное достоинство.
По счастью, их остановило возвращение в хижину индейца, который, из присущей краснокожим деликатности, вышел, чтобы дать своим гостям переодеться. Теперь же он возвратился со словами, что завтрак готов.
Известие это было принято с огромным воодушевлением: авантюристы не ели со вчерашнего вечера и, утомленные продолжительным путешествием по морю и по суше, буквально умирали с голоду. Они поспешно последовали за хозяином и уселись рядом с ним на траве против жареной лопатки оленя и печенных в золе сладких бататов: не слишком удачной замене отсутствующего хлеба.
Мимоходом позволим себе отметить некую характерную черту, весьма знаменательную: авантюристы, привыкшие к крутым поворотам жизни, в каком бы настроении ни находились – в радости или в горе, – всегда едят с аппетитом.
То же самое замечается и у солдат во время кампании или на биваках неподалеку от неприятеля накануне сражения. Все это, по нашему мнению, неопровержимо доказывает, что бодрое тело поддерживает бодрость духа: в течение наших продолжительных странствований по Америке мы имели случай удостовериться, что ясности мысли немало способствует сытый желудок.
Оба буканьера оказали честь простой, но обильной трапезе, предложенной хозяином. Они сдобрили еду несколькими глотками хорошей французской водки, которой было при них порядочное количество – на всякий случай, как говорил Мигель Баск с той наигранной серьезностью, которая составляла отличительную черту его характера.
Краснокожий, подобно большей части представителей этой расы, ел очень умеренно и, несмотря на все уговоры, ни за что не хотел пригубить золотистую влагу.
Краснокожего называли, вернее, он позволял себя называть, прозвищем Хосе, которое, неизвестно почему – в насмешку, быть может, – испанцы дают всем индейцам, и непокорным, и мирным.
Хосе представлял собой один из совершеннейших типов прекрасной индейской расы, перемешанной с европейской и африканской.
Индеец этот был высок и строен, тело его, необычайно пропорциональное, могло бы служить моделью для скульптуры Аполлона Пифийского. Руки и ноги Хосе с выступающими твердыми, как сталь, мышцами выдавали в нем необычайную силу, гибкость и проворство.
Красивое продолговатое лицо индейца имело черты правильные и тонкие. Взгляд больших проницательных черных глаз, осененных длинными ресницами, бросавшими тень на щеки медно-красного цвета, свидетельствовал об уме. И это выражение ума усиливалось мечтательной улыбкой. Что-то притягательное, магнетическое было в этом человеке, то, что неудержимо увлекает тех, кого случай или обстоятельства сводят с подобными людьми.
Хосе на вид было лет сорок или сорок пять. Быть может, чуть больше, а может, чуть меньше – с точностью определить возраст краснокожего было сложно.
Так же трудно было получить представление о его подлинном характере. Он казался кротким, открытым, благородным, бескорыстным, веселым, общительным… Но – кто знает? – не было ли все это притворством… И не было ли это маской мнимого добродушия, и не старался ли он обмануть тех, чье доверие ему полезно было приобрести?
Кто был он? Откуда? Все это покрывал непроницаемый мрак тайны, он никогда не говорил о своем прошлом и очень мало – о настоящей своей жизни. Два года назад он прибыл в Чагрес неизвестно откуда и с той поры жил здесь постоянно, добывая себе средства к существованию охотой и работой проводника: он сопровождал путешественников из Чагреса в Панаму, а иногда отправлялся с поручениями в качестве гонца.
Индеец тоже счел приличным принарядиться, заменив своеобразную накидку, сплетенную из камыша и служившую ему единственной одеждой, на штаны из сурового полотна, кожаное пончо и остроконечную соломенную шляпу с широкими полями, какие обычно носят работники на испанских плантациях.
Авантюристы едят быстро, для них время – деньги, как говорят современные янки. Три сидевших на траве человека ели молча и насытились за несколько минут.
Когда последний кусок был проглочен, дон Фернандо залпом осушил большую рюмку водки, довольно крякнул и, набивая глиняную трубку с черешневым чубуком, обратился на мадридском говоре к краснокожему:
– Ну, вот мы и на берегу, Хосе, любезный друг. Скажи, где мы? Что нам делать?.. Передай мне огня, Мигель.
Мигель осторожно, большим и указательным пальцем, выхватил из костра раскаленный уголек и приложил его к трубке товарища.
– Мы в пяти милях к востоку от Чагреса, – ответил краснокожий. – Речка рядом, та самая, по берегу которой мы шли сюда. Начало свое она берет далеко в горах и впадает в Тихий океан в восьми милях от Панамы. Называется она Браво.
– Она судоходна на всем своем протяжении? – спросил дон Фернандо.
– Да, для маленьких каноэ. Правда, есть небольшие пороги.
– Вот что я называю толково излагать! Итак, мы продолжаем наш путь по воде?
– Что было бы чрезвычайно приятно, – заметил Мигель между двух выпущенных клубов дыма.
– Нет, это заставило бы нас кружить и потерять дорогое время.
– Гм! – отозвался Мигель. – Важное соображение.
– К тому же, – продолжал краснокожий, – дон Фернандо – испанский дворянин, он путешествует верхом, что гораздо приличнее для его звания, да и удобнее.
– Разумеется, – заметил в своей ироничной манере Мигель. – Рагу хорошо, да беда только в том, что зайца для него пока еще нет.
– То есть, – пояснил дон Фернандо, – для путешествия верхом надо иметь лошадей.
Краснокожий улыбнулся:
– Две верховые лошади с вашей поклажей, привязанной к седлам, ожидают вас вон в том кустарнике. – И Хосе указал рукой направление.
– Неужели?
– Разве я не обещал?
– Правда! Простите, вождь, я забыл. Должен признаться, что слово свое вы умеете держать… Но почему же две лошади, а не три?
– Потому, – с недоброй усмешкой произнес краснокожий, – что я всего лишь бедный мирный индеец, слуга, и моя обязанность – бежать впереди вашей милости, чтобы прокладывать вам дорогу. Что подумают о вас, если ваш раб будет на лошади?
– Ага! Вот оно что! – посмеиваясь, сказал Мигель. – Конечно! Ведь эти добрые испанцы такие человеколюбивые!
– Когда мы отправляемся? – спросил дон Фернандо.
– Когда будет угодно вашей милости.
– Нас больше ничто не держит?
– Ровным счетом ничего, сеньор.
– Так отправимся в путь немедленно!
– Извольте!
Они встали.
В эту минуту нежный, мелодичный, почти детский голосок раздался в зарослях высокого кустарника, и кто-то позвал:
– Отец!
Затем молоденькая девушка, показавшись из-за ветвей, бегом бросилась к краснокожему. Тот приподнял ее могучими руками, прижал к своей широкой груди и воскликнул с нескрываемым восхищением:
– Аврора! Мое прекрасное дитя! О, я боялся, что уйду, так и не обняв тебя!
При виде девушки пораженные авантюристы остановились, а затем почтительно поклонились ей.
Глава IIКак совершился первый переход
Девушка, только теперь заметив присутствие посторонних, вспыхнула от смущения, опустила глаза, попятилась и замерла в неподвижности. Несмотря на броню, в которую были облачены их свирепые сердца, авантюристы казались приятно взволнованными видом очаровательного небесного создания, которое столь внезапно предстало перед ними. Они едва осмеливались касаться взглядами девушки, опасаясь, что смущение заставит ее броситься наутек.
И в самом деле, эта прекрасная невинная шестнадцатилетняя девушка уже, сама того не подозревая, была наделена всеми совершенствами женщины.
Взгляд ее больших задумчивых глаз был кроток и немного беспокоен. Черты ее прелестного, чуть смуглого лица были правильны, а пунцовые губы, казалось, готовы были раскрыться в улыбке. Она действительно улыбнулась, обнаружив ряд ослепительной белизны зубов. Благовонным облаком вокруг нее развевались иссиня-черные волосы, шелковисто-тонкие, ими она с легкостью могла бы укрыться с ног до головы. Стройный и грациозно гибкий стан, голос, мелодичный, как пение птицы, обаятельная гармония изящных очертаний – все соединялось, образуя самую пленительную красоту, когда-либо выпадавшую на долю дочери Евы.
С минуту краснокожий смотрел на чудного ребенка умиленным взглядом, потом снова нежно привлек ее в свои объятия, в которых она укрылась, точно перепуганная горлица, и, слегка поклонившись своим гостям, с гордой и величавой учтивостью произнес:
– Представляю вам мою дочь.
Авантюристы молча поклонились.
– Зачем ты пришла, несмотря на запрет? – обратился краснокожий к дочери, напрасно стараясь придать своему голосу строгость.
– Мне хотелось скорее обнять вас, – ответила она в замешательстве, – и потом еще…
– Что же еще? – спросил он, видя, что она смутилась.
– Я хотела узнать ваши распоряжения.
– Мои распоряжения? – удивился он.
– Да, насчет гостей.
– Вот оно что, – с улыбкой сказал он. – Но у меня нет распоряжений насчет этих сеньоров, так как они уезжают через десять минут.
– А! – воскликнула она, украдкой взглянув на посетителей.
– Да, Аврора, моя милая, и я пойду с ними.
– И вы уходите! – вскричала она огорченно. – А я?
– Что?
– Разве я должна оставаться здесь одна?
– Одна? Ни в коем случае. Силах, Камиш и Тораб могут надежно оградить тебя от всяких неприятностей и защитить в случае необходимости. Они преданные слуги.
– Разумеется, отец, но вас-то не будет, и, простите, мне страшно.
– Ты сумасбродна и избалована моей любовью, Аврора. Я всегда был чересчур мягок с тобой. – Но, заметив слезы в глазах девушки, он поспешил прибавить: – Полно, не плачь, дитя, я не могу остаться, но будь спокойна, скоро я вернусь. Мое отсутствие не продлится долго.