е, однако при взгляде на него не трудно было понять, что большое горе смолоду навек разбило его великодушное сердце, одаренное редкой чувствительностью, как это бывает у всех избранных натур, для которых жизнь – одно продолжительное страдание. Отец Санчес имел редкий дар не только сочувствовать страданию ближнего, но и приносить утешение, не докучая и не навязываясь при этом.
Все жители асиенды глубоко чтили отца Санчеса, донья Лусия любила его, как собственного отца, и внушала любовь к нему своей дочери. Сам дон Хесус Ордоньес, который мало кого уважал, опасался и вместе с тем любил отца Санчеса, не давая себе ясного отчета в этом двойственном чувстве.
Между тем донья Лусия стала все больше и больше слабеть, за несколько месяцев силы постепенно оставили ее, она худела и бледнела, но не жаловалась и, по-видимому, не слишком страдала.
Однажды она слегла.
Дон Хесус, вообще мало обращавший внимания на жену, решился, однако, на этот раз войти в ее спальню и, по просьбе доньи Лусии, пробыл с ней наедине около двух часов.
Что говорили друг другу супруги во время продолжительного разговора, состоявшегося между ними?
Этого так никто и не узнал.
Из спальни дон Хесус вышел бледным и сильно расстроенным, казалось, это было следствием глубокого страдания или бессильного гнева.
Он тотчас вскочил на лошадь и в сопровождении слуги помчался сломя голову в Чагрес.
Едва за доном Хесусом затворилась дверь, как к донье Лусии вошли отец Санчес и донья Флора.
Флоре тогда было тринадцать лет. Высокая, стройная, почти уже сложившаяся девушка, она обладала красотой матери, но в ее бархатистых черных глазах светилась искра решительности.
Все трое провели ночь в сердечной беседе. На рассвете не сомкнувшая глаз донья Флора, несмотря на все усилия противиться сну, наконец заснула на груди умирающей матери.
Бедная женщина поцеловала ее в лоб.
– Стало быть, так надо? – прошептала она с грустью.
– Надо, – кротко ответил священник.
– Увы! Увижу ли я ее когда-нибудь?
– Увидишь, если повинуешься мне.
– Клянусь! Но мне страшно, Родригес.
– Потому что вера твоя слаба, бедная дорогая дочь моя! Сам Господь повелевает тебе моим голосом принести эту жертву.
– Да будет Его воля! – с невыразимой грустью сказала донья Лусия. – Вы будете охранять ее, отец мой?
– Пока она не станет счастлива, что бы ни случилось!
– Даже если бы этот человек захотел воспротивиться?
– Успокойся, моя дорогая, это он меня должен бояться, а не я его.
– Господь принял ваш обет, отец мой.
– И поможет мне сдержать его, дочь моя.
Вскоре после десяти вечера из Чагреса во весь опор примчался дон Хесус. С ним приехал доктор.
У ворот стоял отец Санчес, грустный, но спокойный.
– Донья Лусия?.. – только и смог сказать асиендадо.
– Скончалась на заходе солнца, – глухо ответил священник.
Не слушая дальше, дон Хесус соскочил с лошади и бросился в дом, крикнув доктору:
– Пойдемте!
Когда он вошел в комнату умершей, им овладело странное волнение.
Донья Лусия лежала на кровати спокойная, улыбающаяся, руки ее были сложены точно крылышки уснувшей птицы.
Донья Флора, стоя на коленях у изголовья матери, горько рыдала.
Поглощенная горем, девушка не заметила появления отца.
Комната вся была задрапирована черной тканью с серебряными крапинами, четыре толстые свечи горели в подсвечниках – две у изголовья, две в ногах умершей. На столе стоял канделябр с девятью зажженными свечами из розового воска.
Несмотря на это освещение, дальние углы этой большой комнаты оставались во мраке.
– Исполните свой долг, – приказал дон Хесус доктору прерывающимся голосом.
Тот повиновался. С минуту он стоял, наклонившись над телом доньи Лусии, потом поднял голову, взял ветвь полыни, обмакнул ее в серебряную чашу со святой водой и, набожно осенив себя крестным знамением, окропил тело. Потом он прошептал короткую молитву и сказал дону Хесусу:
– Все усилия были бы напрасны: она отдала Богу душу!
Асиендадо с минуту стоял онемев, как громом пораженный.
Отец Санчес стоял рядом, устремив на него странный взгляд.
Вдруг дон Хесус поднял голову, дико осмотрелся вокруг и дрожащим, хриплым голосом произнес:
– Выйдите все!
– Сын мой, – кротко возразил священник, – долг велит мне молиться у тела бедной покойницы.
– Выходите, говорю вам, – повторил дон Хесус словно в забытьи, – уведите ребенка, я один хочу провести ночь у изголовья моей умершей жены.
Священник склонил голову, поднял с колен девочку и увел ее с собой.
Доктор уже вышел.
Оставшись один, дон Хесус бросился к двери и запер ее на задвижку, потом медленно вернулся к кровати.
Он скрестил руки на груди и в течение нескольких минут не отрывал глаз от покойницы.
– Это должно было случиться, – прошептал он. – Она умерла, в этом нет сомнения, она умерла! Наконец-то!.. Теперь все кончено!.. Кто может подумать на меня? – вскричал он со страшной усмешкой. – Она умерла – да, умерла! Кто осмелится?.. С ума я сошел, что ли?.. Но есть еще одно дело: этот ящичек… проклятый ящичек, ключ от которого она всегда носила на шее… А если бы она выболтала! Кому же? Она не встречалась ни с кем в этом отдаленном краю. Надо скорее покончить с этим! Где же он, этот ящичек?.. Надо снять с нее ключ, – пробормотал он, бросив взгляд на мертвое тело. – Но к чему спешить? Ведь она уже не сможет помешать мне… Скорее, надо отыскать ящичек!
Тут он с цинизмом, возмутительным в подобную минуту и в подобном месте, стал с жадным упорством гиены, отыскивающей добычу, грубо открывать один за другим шкафы, выдвигать ящики из комодов, рыться в белье, одежде и золотых вещах.
Поиски длились долго, не раз асиендадо был вынужден прерывать свое чудовищное дело. Лицо его окаменело, пот струился с висков, движения были порывисты. Не раз взгляд его невольно устремлялся на бедную покойницу, которая лежала на своем ложе спокойная и прекрасная, и содрогание ужаса пробегало по его телу.
Вдруг он испустил крик радости: он схватил и судорожно сжал в пальцах отделанный серебряной резьбой ящичек.
– Наконец-то! – почти прорычал дон Хесус и стал поспешно швырять обратно в комоды и шкафы платья, разбросанные на полу, потом перенес ящичек на стол.
– Теперь все кончено, – сказал он, – не бросить ли его в огонь? Нет, он не скоро сгорит, лучше взять ключ.
Однако он не трогался с места, невольный ужас охватывал его при мысли о таком святотатственном насилии над мертвым телом. Наконец он вскричал:
– Ба! Какой же я дурак! Чего мне опасаться?
– Божьего правосудия! – ответил громкий голос.
Асиендадо содрогнулся, глаза его устремились на то место, откуда раздались слова.
– Кто это говорит? – пробормотал он.
Ответом ему было молчание.
И тут произошло страшное, необъяснимое явление.
Свечи мало-помалу стали меркнуть, комната наконец погрузилась в совершенный мрак, только луч месяца проникал сквозь окно, и в этом свете все предметы в комнате были едва различимы.
Несколько белых фигур медленно выделились из мрака и тихо заскользили по паркету, бесшумно приближаясь к асиендадо.
Одно из привидений протянуло руку и коснулось его лба.
Это прикосновение было похоже на прикосновение раскаленного железа. Дон Хесус со страшным криком упал навзничь.
– Смотри не убей свою дочь, как убил жену! – произнес глухой и грозный голос. – Господь, тронутый мольбами твоей жертвы, вершит свое правосудие! Кайся, презренный убийца!
Дальнейших слов дон Хесус уже не слышал. Издав крик, скорее похожий на предсмертный хрип, он лишился чувств.
Когда он пришел в себя, свечи догорали в канделябре, толстые свечи в больших подсвечниках горели по-прежнему, яркий солнечный свет играл на стене, образуя фантастические арабески.
– Мне пригрезилось! – пробормотал он и провел рукой полбу, покрытому холодным потом. – Какой страшный сон!
Вдруг он испустил крик ярости – ящичек исчез со стола! Машинально глаза его обратились на кровать: она была пуста.
Тело доньи Лусии исчезло!
– О, я погиб! – вскричал он.
Кинувшись к двери, он торопливо отпер ее.
– Скорее, скорее сюда, отец мой! – вскричал асиендадо, бросаясь в объятия капеллана.
Оба вернулись в спальню и заперли за собой дверь.
Около часа спустя дон Хесус вышел из комнаты и вскоре вернулся, неся гроб.
Слуги не могли надивиться на внезапную страстную любовь их господина, не желавшего дозволить, чтобы кто-нибудь, кроме него, касался той, утрата которой сразила его таким горем.
Похороны устроили в тот же день.
На следующее утро дон Хесус заперся в спальне жены, где накануне происходили непонятные явления. Целых четыре часа он тщательно осматривал стены и ничего не обнаружил. Не существовало ни малейшего следа потайной двери!
Донья Флора пожелала переселиться в комнату матери, и дон Хесус согласился на это, уступая убеждению отца Санчеса. Страшная тайна, доверенная святому отцу доном Хесусом, давала ему право почти повелевать в доме.
…После этих событий прошло три года, когда на асиенде дель-Райо появились авантюристы, испрашивая у хозяина убежища и встретив самое радушное гостеприимство.
Донье Флоре минуло шестнадцать лет. Красота ее вполне соответствовала тому, что можно было ожидать, но держалась девушка холодно и строго. Ее бледное лицо напоминало лицо мраморной статуи, между бровями легла маленькая морщинка, а задумчивый взгляд иногда устремлялся на отца с неизъяснимым выражением ненависти и гнева.
Асиендадо боготворил, или прикидывался, что боготворит, ее, он не стеснял ее ни в чем и с почти детской покорностью повиновался малейшим прихотям дочери.
Надо сказать, что в страшную ночь, проведенную им в комнате покойницы, волосы его совершенно побелели.
Отец Санчес был, как и прежде, тих и кроток, сострадателен и покорен судьбе.
Вот что мы можем в нескольких словах поведать о доне Хесусе Ордоньесе де Сильва-и-Кастро, владельце асиенды дель-Райо, и о некоторых событиях из его жизни.