Когда к концу ужина разговор сделался общим и случайно коснулся предмета, столь близкого ему, – его братьев-буканьеров, – авантюрист, сначала равнодушный к тому, что говорилось, невольно вставил в разговор несколько слов. Тогда-то он и заметил, не приписывая, однако, этому большого значения, то сочувствие, с которым донья Флора отзывалась о его братьях по оружию, и то великодушие, с которым она защищала их от нападок.
Он поднял глаза на молодую девушку, взгляды их встретились, и тут словно электрический разряд проник ему в сердце. Он почувствовал, что краска бросилась ему в лицо, и невольно опустил глаза.
Этот человек, сто раз холодно глядевший смерти в глаза, никогда еще не поддававшийся какому бы то ни было чувству, нежному или страстному, вдруг содрогнулся, и трепет пробежал по всему его телу.
«Что со мной происходит? – думал он про себя. – Неужели я испытываю страх… или это жгучее ощущение и есть любовь?.. Это я-то пойман? – продолжал раздумывать он. – Я превращен в дамского кавалера невинной девочкой, почти дикаркой?! Какой вздор! Я, кажется, рехнулся!»
Он гордо поднял голову и, чтобы окончательно удостовериться в победе, которую, как он думал, одержал над собой, принялся рассматривать молодую девушку так пристально, что она в свою очередь опустила глаза.
Донье Флоре минуло шестнадцать лет. Высокая и стройная, она была тонка, но без худобы, гибка без слабости. По странной прихоти природы, придававшей ее красоте особую прелесть, в ней соединялись отличительные черты и северянок, и южанок: белокурые, цвета спелых колосьев, волосы, густые и тонкие, развевались при малейшем дуновении ветра и образовывали вокруг ее головы сияние, в котором еще резче выделялись ее бархатистые черные глаза и брови. Тонкая кожа, свойственная северянкам, сочеталась со смуглотой, присущей представительницам юга. Ее бледное лицо отличалось каким-то прозрачно-нежным оттенком. Выражение маленького, правильно очерченного рта было своенравным и одновременно меланхоличным. Выражение ее своеобразного лица было непередаваемо прекрасно, но особая прелесть была сосредоточена в больших черных глазах, невинных и сверкающих, – оживляясь, они как будто освещали все вокруг.
Авантюрист невольно поддался обаянию этого очаровательного создания, такого светлого и невинного. Победа дона Фернандо над собой если и существовала, то длилась всего лишь мгновение. Молодой человек признал себя побежденным, он склонил голову и сказал про себя с душевным трепетом: «Я люблю ее!»
Все было кончено! Он отказался от борьбы, сознавая ее бесполезность, и весь отдался увлекающему его течению, не спрашивая себя даже, в какую бездну повергнет его чувство, так внезапно вкравшееся ему в сердце, тогда как он во что бы то ни стало должен был бы исторгнуть его. «Но вдруг!» – подумал он.
«Вдруг»! Это великое слово, оно равносильно надежде.
Впрочем, любовь нелогична по самой своей сущности, именно это и дает ей ту грозную силу, с помощью которой она без труда сметает все преграды.
– Вы торопитесь в Панаму, граф? – вдруг спросил асиендадо.
– Почему вы мне задаете этот вопрос, сеньор? – поинтересовался молодой человек, внезапно пробужденный от сладостных мечтаний.
– Если он нескромен, то прошу извинить меня!
– Нескромным он быть не может, сеньор, но все же, пожалуйста, объяснитесь.
– Боже мой! Ничего не может быть проще! Представьте себе, граф, что по некоторым делам и мне надо ехать в Панаму. Я намерен взять с собой дочь, если только она не будет против. Дамы переносят подобное путешествие не так легко, как мы, мужчины, и потому, как вы понимаете, мне необходимо сделать кое-какие распоряжения.
– Я понимаю, – сказал дон Фернандо с улыбкой, взглянув на донью Флору.
– Итак, – продолжал дон Хесус, – я не могу выехать раньше чем через двое суток. Если бы вы могли отсрочить ваш отъезд до того времени, мы отправились бы вместе и путешествие было бы приятным вдвойне для всех нас, – вот что я хотел вам сказать, граф. Прибавлю только, что ваше согласие осчастливило бы меня.
Дон Фернандо бросил украдкой взгляд на молодую девушку, она с живостью разговаривала о чем-то с отцом Санчесом и, по-видимому, ничего не слышала. У авантюриста чуть было не вырвался вздох досады, но он тут же взял себя в руки и принял решение.
– Ваше предложение заманчиво, сеньор, – ответил он, – мне стоит немалых усилий, чтобы от него отказаться. Однако, к несчастью, дела, требующие моего присутствия в Панаме, настолько важны, что я не имею возможности откладывать их.
– Очень жаль, граф, но если, как я полагаю, ваше пребывание в Панаме продлится некоторое время, то, надеюсь, мы там увидимся.
– Почту за честь быть у вас, сеньор.
Девушка кротко улыбнулась авантюристу.
«Какое странное создание! – подумал он. – Ничего не понимаю в ее настроениях».
– Простите, граф, но я хотел у вас спросить: вы знаете Панаму?
– Никогда там не бывал.
– Стало быть, никакого предпочтения не имеете к тому или другому месту?
– Ровно никакого.
– И вы пока не предпринимали никаких мер для вашего устройства в городе?
– Разумеется, нет.
– Тогда я сделаю вам предложение, граф, которое, надеюсь, вам будет приятно.
– Позвольте узнать, сеньор, что это за предложение?
– Во-первых, должен сознаться вам со всем смирением, – самодовольно начал дон Хесус, – что, как вы, вероятно, могли заметить, я очень богат.
– Поздравляю вас, сеньор, – ответил авантюрист с легкой иронией, которой дон Хесус не заметил и продолжал отважно:
– Кроме этого громадного поместья, я являюсь владельцем еще двух домов в Чагресе и трех в Панаме, один из которых находится на площади Пласа-Майор против самого дворца губернатора.
– Но я до сих пор не могу понять, в чем заключается ваше предложение, сеньор.
– Сейчас дойду до него, граф. Итак, у меня три дома в Панаме…
– Я уже имел честь слышать это.
– Один из этих домов находится почти у городских ворот, он расположен между двором и садом и имеет выход за черту города посредством подземной галереи под городской стеной и другой выход или вход, как вам угодно будет назвать, на почти пустынную площадь. Дом этот стоит одиноко, утопая в густой листве, сквозь которую не может проникнуть нескромный глаз.
– Да это настоящий картезианский монастырь, – смеясь сказал дон Фернандо.
– Просто сокровище, граф, для человека, который любит уединение.
– Это чудесно.
– Не правда ли? Именно этот дом я и собираюсь предложить вам на все время вашего пребывания в Панаме.
– Если ваше описание соответствует действительности, этот дом вполне отвечает моим желаниям, только бы не оказался он недостаточно вместительным, потому что, не скрою от вас, сеньор, намереваюсь иметь дом, приличествующий моему имени и званию.
– Не заботьтесь об этом, сеньор, дом велик, и расположение его очень удобно, комнаты обширны и многочисленны. Кроме того, в людских могут помещаться человек десять слуг, а при необходимости – и пятнадцать.
– О! Столько мне и не нужно, все же я не так богат, как вы, сеньор.
– Быть может, но это к делу не относится… Кроме того, есть конюший двор, а на крыше дома – вышка, с которой прекрасно видны и все окрестности, и просторы Тихого океана… Что вы скажете о моем предложении?
– Нахожу его восхитительным, и если дом меблирован…
– Меблирован снизу доверху, граф, и не более полугода назад.
– Признаться, – смеясь сказал дон Фернандо, – теперь предложение ваше очень прельщает меня.
– Я был в этом уверен!
– И если цена…
– Какая цена, граф?
– За съем. Не полагаете же вы, что я соглашусь жить в вашем доме даром?
– Почему же нет, граф? Разве я не говорил вам, что очень богат?
– На что я возразил, что не так богат, как вы. Тем не менее, сеньор, замечу вам, что каково бы ни было мое состояние, я выше всего ценю право быть полным хозяином в своем доме.
– Кто же вам мешает?
– Вы, сеньор.
– Не понимаю вас, граф.
– Но все очень просто: чувствовать себя вполне дома где бы то ни было я могу только при двух условиях.
– Каких, граф?
– Если дом мной куплен или снят.
– Но я не собираюсь продавать свой дом.
– Прекрасно, тогда позвольте мне снять его у вас.
– Полноте! Я был бы так счастлив доставить вам удовольствие.
– Вы мне доставите огромное удовольствие, если позволите снять ваш дом.
– Значит, вы не хотите просто принять его от меня на время?
– Нет, сеньор, я не настолько богат, чтобы влезать в долги, – прибавил граф, улыбаясь, – я и так уже ваш должник за оказанное мне гостеприимство, давайте же остановимся на этом.
– Какой вы оригинал, граф!
– Вы находите, сеньор? Быть может, вы и правы, но я вынужден объявить вам свое неизменное решение: или я снимаю ваш прелестный дом, или поселяюсь в другом – вероятно, во сто раз худшем, но где я буду чувствовать себя как дома.
– И вы не передумаете?
– Ни в коем случае.
– Хорошо, граф, я согласен.
– Вы меня очень обязали этим, остается только определить цену.
– Не заботьтесь об этом, граф.
– Напротив, сеньор, я сильно озабочен.
– Да мы договоримся.
– Во сто раз лучше договориться теперь же, чтобы впоследствии не приходилось жалеть ни мне, ни вам.
– Да вы просто страшный человек!
– Потому что хочу вести дело как следует?
– Нет, потому что хотите, чтобы вам во всем уступали.
– Это уж чересчур, сеньор, ведь то, что я требую, – справедливо.
– Это правда, граф, и я прошу прощения.
– Простить я готов, но с условием.
– Каким же?
– Назначить мне цену за съем вашего дома.
– Опять вы за свое?
– Разумеется, или скажите откровенно, что не хотите сдавать мне его.
– Если вы непременно этого требуете, то платите мне тысячу пиастров в год. Не много это будет?
– Цена умеренная, сеньор, и я согласен.
– Значит, теперь с делами покончено?