Авантюристы уже собирались вскочить в седла, когда вышел отец Санчес и поздоровался с доном Фернандо.
– Вы уезжаете, граф? – спросил капеллан.
– Да, святой отец, – сказал дон Фернандо, отвечая на поклон. – Буду ли я иметь честь видеть вас в Панаме?
– Надеюсь, сеньор: если моя духовная дочь, донья Флора, поедет с отцом в город, я буду сопровождать ее.
– Так я не прощаюсь с вами, отец Санчес, а говорю до свидания.
– До свидания, граф. Примите и вы, и спутники ваши благословение старика. Да хранит вас Господь на вашем пути!
Благоговейно склонив голову, все трое осенили себя крестным знамением, потом простились со священником, который вернулся в церковь, и сели на лошадей.
Они выехали из асиенды крупной рысью.
Когда путники достигли подножия холма, дон Фернандо приостановил лошадь, оглянулся на мрачное здание и протянул к нему руку с угрозой.
– Я уезжаю, – хриплым от бессильной ярости голосом произнес он, – но даю клятву вернуться и открыть страшные тайны этого мрачного жилища, хотя бы мне пришлось заплатить жизнью за это открытие! В путь, друзья, надо наверстать потерянное время!
Они двинулись прочь от асиенды, и на этот раз уже вскачь.
Глава VIКаким образом капитан Лоран, или дон Фернандо, проник в первый раз в Цветочный дом
Когда асиенда скрылась за поворотом, путешественники придержали лошадей и продолжали свой путь умеренным шагом.
Местность, по которой они теперь ехали, была едва ли не одной из самых живописных во всей Америке. Думаю, не ошибусь, если скажу, что другую такую найти было трудно.
Все, что природа заключает в себе поразительного, неповторимого и из ряда вон выходящего, представлялось удивленному взгляду во всей своей красоте и внушающем священный ужас величии.
Направо и налево, на расстоянии, точно определить которое не представлялось возможным, возвышались зубчатые вершины Кордильерского кряжа, этого спинного хребта Нового Света, пики которого, окруженные облаками, как сиянием, и покрытые вечными снегами, достигали страшной высоты. Склоны были покрыты громадными таинственными лесами, склоненными над темными озерцами, в зеленоватой воде которых они отражались. Пустынные берега этих озер, как бы оставшиеся неприкосновенными с самого Сотворения мира, никогда не слышали человеческого голоса, не скользила по водной глади лодка, не было закинуто рыбацкой сети. Склоны гор, постепенно понижаясь уступами с исполинских высот, наконец сливались с бесконечными бесплодными саваннами, страшными пустынями и равнинами, которые покрывали перешеек по обе стороны горной цепи необъятным океаном зелени.
На протяжении многих миль путь здесь лежит под исполинскими деревьями-великанами, сквозь своды которых полуденные лучи никогда не проникают, а если и проникают, то как бы нехотя и едва светят. Потом вдруг лес редеет, и перед глазами расстилается степь, темная, обнаженная, бугристая, где взгляд теряется в безграничной дали, и грусть охватывает сердце. Затем снова идут долины вперемежку с холмами. То и дело путешественник поднимается в горы и спускается вниз, пробираясь с унынием, порой с ужасом среди этой наводящей тоску дикой природы. Напрасно ищет он следов дороги или хотя бы протоптанной тропы. По прошествии нескольких часов одинокого странствования, не видя исхода из этой страшной пустыни, даже самый твердый человек падает духом, и страх овладевает им, он отчаивается достигнуть цели своего пути, а продолжительный переход, который он уже проделал, кажется ему напрасным и как будто вовсе не приблизившим его к человеческому жилью.
Потом вдруг, без малейшего перехода, с вершины холма потрясенному взгляду путника открывается восхитительная картина: громадные вековые леса, прихотливо разбросанные группы роскошных тропических растений, которые грациозно склоняют свои широкие зубчатые листья под ласками легкого ветерка, реки, извивающиеся бесконечными изгибами под сенью растений, которые окаймляют берега… Порою над реками образуются зеленые арки: перекинутые через журчащий поток воздушные мосты из листьев и цветов… Местами под густой травой прячутся коварные трясины или мелкие озера с зеленоватой стоячей водой, убежищем кайманов и игуан[28].
На протяжении двух десятков миль от Чагреса до Панамы и миль на сорок-пятьдесят в окружности богатейшие живописные виды сменяют один другой, не утрачивая печати первозданности и величия, которые наложил Господь на все, что им создано.
Около одиннадцати часов путешественники остановились для отдыха на большой лесной поляне, через которую протекал ручеек.
Они хотели переждать полуденный зной, а заодно дать лошадям передохнуть и накормить их, в чем бедные животные чрезвычайно нуждались.
Когда лошадям задали корму, путешественники подумали и о себе.
Хосе взялся приготовить обед и дело это исполнил с ловкостью и проворством, которые снискали ему похвалу товарищей, прекрасно разбиравшихся в подобном деле, поскольку с давних пор привыкли к кочевой жизни.
После обеда, который был прикончен мигом, путешественники, как обычно, раскурили трубки и принялись беседовать.
Разговор завязал Мигель Баск, хватив себя по колену богатырским кулаком, способным свалить и быка.
– Что с тобой? – спросил Лоран, смеясь.
– Что со мной? Пропасть их возьми! – вскричал Мигель с блеском гнева в глазах. – Да то, что со мной поступили как с желторотым птенцом, и если когда-нибудь эти мерзавцы попадутся мне под лапу, – прибавил он, протянув с угрозой огромную ручищу величиной с баранью лопатку, – они узнают на собственном опыте, из какого теста я создан.
– Чем же тебе не угодили? – шутливо возразил товарищ.
– Чем?! – рявкнул буканьер. – Вот это мне нравится! Вы не понимаете причину моего гнева?!
– Я жду, чтобы ты объяснился спокойно, если, конечно, можешь.
– Постараюсь, но ручаться не стану.
– Попробуй все-таки.
– Для меня дело ясное: подсунутое мне питье – просто наркотическое зелье. Этот изменник дон Хесус, как он назвался, хотел убить нас спящими. По счастью, я запер дверь на задвижку.
– Ты ошибаешься, брат, асиендадо к этому непричастен.
– Не может быть!
– Очень даже может. Более того, скажу даже, что он первый насмерть перепугался бы, узнав, что в эту ночь происходило в его доме.
– Вздор какой! А усыпляющее зелье, которое я выпил?
– Оно приготовлено не им. Этот достойный муж не подозревает и о четверти того, что творится у него в доме. Асиенда, полагаю, двойная, если не тройная, и построена во вкусе старых богемских и венгерских замков: со множеством потайных ходов, скрытых в стенах дверей, тайников и подземелий, которые перекрещиваются во всех направлениях. У меня есть доказательство, что нынешний владелец не имеет понятия обо всем этом.
– Как хотите, граф, – возразил буканьер, пожав плечами, – а я все-таки был усыплен, иначе не мог бы не слышать, что вы зовете меня на помощь.
– Это правда.
– И разве я, ваш преданный товарищ, по сути брат, дал бы убить вас возле себя, не защитив?!
– Чем же ты был бы виноват, раз спал?
– Эту-то дьявольскую шутку я и не прощу тем, кто все это проделал.
– Мне не хотели причинить зла, напротив, со мной прекрасно обращались.
– Возможно, но могло быть иначе, и тогда я, Мигель Баск, остался бы опозоренным в глазах товарищей, которые не поверили бы ни единому моему слову!
– Полно, утешься, старый товарищ! Разве ты не знаешь, как я люблю тебя?
– Знаю ли? Именно потому и бешусь!
– Итак, – сказал проводник, внимательно слушавший разговор флибустьеров, – значит, это правда, что в доме водится нечистая сила?
– Да, водится, но это существа из такой же плоти и крови, как и мы. И они вынашивают какие-то мрачные замыслы.
– Вы не думаете, сеньор, что это призраки потустороннего мира?
– Повторяю тебе, это люди решительные и грозные, но вовсе не привидения. Они обладают неограниченными возможностями наводить ужас и, вероятно, действуют под началом некоего умного и неустрашимого предводителя, но в том, что они исполняют, нет ничего сверхъестественного, хотя способ и результаты их действий превышают человеческое понимание.
– Тем они опаснее!
– Разумеется! Поэтому я и принял твердое решение раскрыть, кто это.
– Нас будет двое в этих розысках, – заметил Мигель.
– Нет, трое, – медленно сказал краснокожий, – у меня также есть важный повод узнать, кто эти люди.
Капитан Лоран украдкой взглянул на проводника, но лицо индейца было невозмутимо, а взгляд исполнен такого достоинства, что подозрения молодого человека, если таковые у него и возникли, мгновенно рассеялись.
– Хорошо, – сказал он, – принимаю твою помощь, мы будем действовать сообща.
– Я запомню ваше обещание, сеньор, – произнес проводник.
– Кажется, об этом предмете теперь сказано достаточно, – сказал Лоран, – да и обсуждать вроде больше нечего… Сколько миль осталось еще до Панамы?
– Около восьми, если ехать по окольной дороге, напрямик же не более пяти.
– Можно ли рассчитывать, что мы окажемся в городе до заката, если поедем окольной дорогой?
– Это трудно, даже невозможно.
– А напрямик?
– Тогда успеем, но предупреждаю вас, дорога утомительная.
– Эка невидаль! – вскричал Мигель.
– Что же вы решили, сеньор?
– Поедем напрямик.
– Хорошо. Тогда надо двинуться в путь через час.
– Во сколько примерно мы будем в городе?
– Самое позднее – в четыре.
– Прекрасно, это мне нужно… Ты хорошо знаешь Панаму?
– Так же, как и эту пустыню.
– Дон Хесус сдал мне внаймы свой дом, куда я прямиком и намерен отправиться.
– Который из домов? У дона Хесуса их в городе три.
– Тот, что называется Цветочным.
– Дон Хесус отдал вам внаймы Цветочный дом? – воскликнул в изумлении проводник.
– Да, а что же ты находишь в этом удивительного?