Воздух был пропитан тем острым и свежим запахом, который бывает только в гаванях и по которому тоскуют моряки, когда подолгу живут в городах в глубине материка и не могут вдохнуть его полной грудью.
Был великолепный день, всюду солнце, море и движение. Жизнь гостям д’Ожерона представлялась в розовом цвете благодаря и этой замечательной картине, и превосходному обильному завтраку, сдобренному изысканными винами.
Когда подали ликеры и кофе, – заметим мимоходом, что кофе, тогда почти неизвестный во Франции, давно уже был в широком употреблении в Вест-Индии, – и авантюристы закурили трубки, разговор, до тех пор довольно вялый, принял в высшей степени серьезный характер.
Губернатор первый придал ему это направление.
– Господа, – сказал он, откинувшись на спинку кресла, – теперь, если вы согласны, мы немного потолкуем о делах, и, по-моему, самая лучшая приправа к хорошей беседе или важному обсуждению – ароматный кофе, старый ликер да трубка.
– С вашего позволения, господин губернатор, замечу, что у вас губа не дура, но я предпочитаю одно – хорошую резню с собаками-испанцами! – Сказав это, Питриан облизнул плотоядно губы.
– Ах ты, лакомка! – засмеялся Польтэ.
– Да уж каков есть, не извольте гневаться.
– Посмотрим, однако, на наши дела, любезный Монбар, – продолжал губернатор. – Что вы сделали и что намерены делать?
– Не скрою, – ответил флибустьер, – что сочту за счастье воспользоваться вашим добрым советом. К тому же я вполне мог совершить какой-нибудь промах.
– Вряд ли это возможно, любезный капитан, – вежливо возразил губернатор, – но все равно, расскажите, а мы послушаем.
– Вы справедливо сказали, господин д’Ожерон, что экспедиция, к которой мы готовимся в настоящее время, самая безумная из всех предпринимаемых нами до сих пор: гренадская, даже маракайбская были просто детской игрой в сравнении с этой.
– Черт возьми!
– О, вы можете не стесняться в выражениях!
– Однако маракайбская экспедиция – славное и доблестное дело!
– В успех которого вы также не хотели верить, – сказал Монбар с оттенком легкой насмешливости, – однако…
– Вы вышли победителем, и я признал свою ошибку со всем смирением.
– Так будет и теперь, господин д’Ожерон!
– Надеюсь… Впрочем, Монбар, знаете ли, прекратим этот разговор, я предпочитаю теперь же признать себя побежденным, потому что с таким противником, как вы, борьба мне не под силу.
– Браво! – вскричали буканьеры, смеясь.
– А что вы хотите, господа, – добродушно продолжал д’Ожерон, – долгие годы я изучал жизнь. Казалось бы, я отлично знаю, сколько энергии, мужества, упрямства и терпения может вместить в себя человеческое сердце, даже самое необыкновенное, но с вами… провались я сквозь землю, если все мои расчеты не разлетаются в прах! Вот уже ровно двенадцать лет, как его величество Людовик Четырнадцатый назначил меня вашим губернатором.
– И, поставив вас во главе нашей колонии, король сделал нам великолепный подарок, за который мы искренне ему признательны.
– Во главе! Гм! Положим, что так, благодарю за комплимент. Но вот что, господа: хотите, я вам чистосердечно сознаюсь в том, что для меня особенно обидно, имея в виду мою прозорливость и мой опыт?
– Мы слушаем, господин д’Ожерон.
– Положа руку на сердце, клянусь вам, что знаю вас не больше, чем в первый день нашего знакомства! На каждом шагу вы поражаете меня своими новыми качествами, от которых у меня голова идет кругом! Вы какие-то особенные, непостижимые существа, и если в один прекрасный день вам вздумается отправиться завоевать Луну – провалиться мне на этом месте, если я не уверен, что вы добьетесь своей цели!
Это признание, сделанное губернатором с добродушием, составлявшим отличительную черту его тонкой и наблюдательной натуры, вызвало у флибустьеров неудержимый смех.
– Смейтесь, смейтесь, господа, я своих слов назад не беру и стою на своем. Я считаю вас способными на все, как хорошее, так и дурное. Я люблю вас как собственных детей, удивляюсь вашим великим и благородным сердцам и умываю руки: делайте как знаете, а мне остается только сочувствовать бедным испанцам.
Хохот поднялся пуще прежнего.
– Можете продолжать, любезный Монбар, – сказал губернатор, когда наконец воцарилась тишина, – я облегчил свою совесть и теперь спокоен.
– Вот я что сделал, господин д’Ожерон, – ответил с улыбкой знаменитый флибустьер. – Во-первых, я собрал все суда, способные выйти в море, как малые, так и большие, их оказалось шестьдесят пять.
– Хорошая цифра!
– Согласен. Эти шестьдесят пять судов, имеющие в среднем по двадцать пушек на каждом, представят собой в наличности…
– …тысячу триста орудий, – перебил губернатор. – Это не шутка!
– К тому же, заметьте, – продолжал Монбар, не переставая улыбаться, – я не считаю семи судов нашего союзника Моргана, на которых должно быть около ста пятидесяти пушек.
– Я начинаю думать, что ошибочно взглянул на дело – точь-в-точь как и в предыдущие разы!
– Позвольте далее, – вежливо остановил его Монбар. – У нас теперь, как вам известно, самое лучшее время года, то есть самое благоприятное для плавания: вот уже с полгода, как не предпринималось ни одной экспедиции и, стало быть, все Береговые братья на суше.
– Да прямо скажем, совершенно на мели, – вмешался Питриан, смеясь, – они почти умирают с голоду и, без сомнения, будут драться как черти.
– Именно об этом я и говорю, – согласился Монбар. – Сегодня по моему приказанию во всех портах и селениях Берегового братства объявлена вербовка, сегодня же начнется запись добровольцев, и народу у нас наберется даже больше, чем необходимо…
– Ну уж…
– Вот увидите, господин д’Ожерон, мы будем вынуждены выбирать из числа желающих. Итак, шестьдесят пять судов с одной стороны да семь с другой, итого семьдесят два судна с экипажем, предположим, средним числом в девяносто человек, что также ниже действительной численности, и мы получаем цифру в шесть тысяч четыреста восемьдесят матросов – скажем, для ровного счета, семь тысяч, если включить экипажи на судах Дрейфа и Лорана, которые мы не брали в расчет.
– Положим, семь тысяч – цифра внушительная, но…
– Я предвижу ваше возражение: из семи тысяч только половина может быть высажена на сушу, поскольку остальные должны оставаться на судах, чтобы охранять их.
– Именно! Далее: сперва вам надо будет взять порт, где вы высадитесь на берег, чтобы заручиться хорошим местом якорной стоянки и возможностью отступления на случай неудачи, да и в случае успеха тоже. После этого вам предстоит сделать миль двадцать по суше в неизвестном краю, где каждый шаг может даться с боем… Сколько же, полагаете вы, останется людей, когда вы подступите к тому месту, которым хотите овладеть?
– Тысячи две с половиной. Потери убитыми, ранеными и отставшими я оцениваю в тысячу человек. Достаточно ли этого, по-вашему?
– Считаю эту цифру даже преувеличенной, но несколькими сотнями больше или меньше – ничего не значит. Что вы знаете о самом городе?
– Ничего, признаться. Но Лоран доставит нам сведения.
– Сперва доставлю я.
– Вы?
– И очень подробные сведения, которые для вас, собственно, я и велел собрать.
– Наша нижайшая благодарность!
– Полноте, мне самому доставит удовольствие оказать пользу вам и вашим товарищам.
– Я слушаю, господин д’Ожерон, – вернее, мы слушаем.
– Начнем с Чагреса.
– Как вам угодно.
– Чагрес хорошо укреплен. Дорога, ведущая к нему, узка, город построен в устье реки, защищен прочной и надежной крепостью Сан-Лоренсо-де-Чагрес с гарнизоном в две тысячи человек, которые при необходимости могут дать хороший отпор.
– Это их долг, – заметил Монбар.
– Справедливо. Перейдем к другому. Панама, наряду с перуанским портом Кальяо, является местом хранения богатств испанского правительства в Южном море – вам ведь это известно?
– Потому-то мы и хотим овладеть ею.
– Очень хорошо, я не буду возвращаться к вопросу, который уже решен.
Монбар поклоном выразил согласие.
– Город защищен и с моря, и с суши. Он обнесен стеной с бастионами и рвом, и два форта с моря могут встретить неприятеля перекрестным огнем, а в случае необходимости и поджечь город, над которым они возвышаются.
– Это для нас не имеет никакого значения.
– Может быть, но важнейшее значение должно иметь для вас то, что в Панаме до шестидесяти тысяч жителей!
– О! Число преувеличено, будьте уверены! Испанцы такие хвастуны!
– Вы полагаете? Я допускаю и это. Положим, сорок тысяч жителей, если вам угодно.
– Пусть сорок.
– Это тоже довольно внушительное число, как мне кажется.
– Да, но ведь из него надо вычесть женщин, детей, стариков, священников, монахов и бог весть кого еще! Верных три четверти населения.
– И это я допускаю. Останется десять тысяч человек, что все еще составляет весьма и весьма порядочную цифру.
– Разумеется! Если только они все будут драться! Но ведь по большей части горожане – трусы и крикуны, которые трясутся за свое имущество, за дома, за жен и детей, да мало ли за что еще. Они при первом же выстреле кинутся со всех ног по своим норам, словно крысы, или укроются в монастырях и церквах! Положим, в крайнем случае, – и это предположение совершенно произвольное, – что найдется тысячи две-три людей настолько храбрых, что смогут взяться за оружие, – это будет только несчастьем для них самих и их друзей.
– Почему?
– Потому что эти достойные мещане, не имея никакого понятия о войне, не умея владеть оружием, потеряв голову от грохота и дыма, окажутся ни на что не способны. Усердие горожан только повредит маневрам регулярных войск, затруднит их действия и посеет в них смятение, вот увидите… Виноват! Вы не увидите, но увидим мы и расскажем вам об этом по возвращении. Единственный противник, с которым нам предстоит борьба, – это войско, то есть гарнизон.
– Очень хорошо. А знаете ли вы численность этого гарнизона?