– Понимаю. – Флибустьер утвердительно кивнул.
– Одно только я могу вам открыть, братья, – продолжал Монбар. – После победы беднейший из вас будет чуть ли не миллионером! Довольно вам этого?
– Вполне! Да здравствует Монбар! – грянула толпа.
– А ты, брат, желаешь еще сказать что-нибудь?
– Желаю извиниться, адмирал, что осмелился задать вам глупый вопрос, и поблагодарить за то, что вы удостоили меня ответом.
Флибустьер почтительно поклонился и отступил назад.
– Кто-то еще хочет сказать? – спросил Монбар.
Все молчали.
– Желающие могут начинать записываться, – заключил Монбар, и толпа вереницей потянулась к столам.
Целых три дня приходили желающие участвовать в экспедиции.
Монбар не ошибся, сказав д’Ожерону, что людей будет больше чем достаточно.
Когда через пять дней после начала вербовки в Пор-де-Пе доставили списки добровольцев, оказалось, что даже при самом тщательном отборе лишних остается около полутора тысяч человек, поскольку не было абсолютно никакого повода отказать им.
Когда списки были представлены д’Ожерону, он не мог поверить своим глазам: восемь тысяч человек, завербованных за пять дней, то есть треть населения, – казались ему просто фантастикой, а между тем это даже не было вербовкой в строгом смысле слова, так как все желающие явились добровольно, по собственному побуждению, и если бы уполномоченные, которым были даны очень строгие инструкции, не отбирали людей с особой тщательностью, число их легко дошло бы до двенадцати тысяч, а все отстраненные оказались бы в прекрасной форме, знакомы с военным делом и отлично подходили к службе.
– Что теперь скажете? – спросил Монбар со своей приятной улыбкой, всегда, однако, немного насмешливой.
– Что тут говорить! – ответил губернатор, оторопев от такого неожиданного результата. – Просто не верится! Пусть мне скажут после этого, – прибавил он, – что мои колонисты – преимущественно земледельцы. Как бы не так! Ей-богу, я теперь знаю, что́ ответить на такие речи! Вот доказательство налицо. Согласитесь, Монбар, что престранная у нас земледельческая колония.
– Кто знает! Дайте испариться лишнему жару, и, быть может, лет через двадцать мы так же будем ненавидеть войну, как любим ее теперь.
– Увы, любезный Монбар, – возразил губернатор с комическим отчаянием, – я жажду этого отрадного явления больше всего на свете, но надеяться не дерзаю, – во всяком случае, мы с вами его вряд ли застанем.
– Говоря по совести, любезный господин д’Ожерон, я со своей стороны вовсе не спешу увидеть это.
– Понятно, – сказал губернатор со вздохом, от которого пошла бы в ход ветряная мельница, – вы рубака, тогда как я…
Монбар захохотал. На этом разговор и закончился.
Эти два человека, одаренные светлым умом, уважали и любили друг друга, но шли по дороге в противоположных направлениях: по определенным вопросам им было невозможно прийти к согласию, и они открыто отказались от попыток переубедить один другого.
Тем временем Пор-де-Пе быстро пополнялся судами. Из Леогана и Пор-Марго один за другим приходили корабли, так что прошла едва неделя после начала вербовки, а весь флибустьерский флот уже соединился в Пор-де-Пе.
Рейд представлял собой поразительное и живописное зрелище.
В городе царило небывалое оживление.
На корабли перевозили провизию, пресную воду и боеприпасы, многочисленные лодки и баркасы то и дело сновали по рейду туда и обратно.
Монбар поспевал везде, все видел и за всем наблюдал.
Когда флот оказался в полной готовности, Монбар устроил ему смотр.
Командиры заранее отправились на свои суда, и все экипажи находились в полном составе.
Войско состояло из восьми тысяч пятисот человек, вместо семи тысяч, на которые рассчитывали. Таким образом, десантное войско было на тысячу пятьсот человек больше, чем предполагалось, потому что число людей, изначально определенное Монбаром для охраны кораблей, осталось неизменным.
Каждый доброволец был обязан иметь свое оружие, два фунта пороха и пули и, кроме того, съестных припасов на целую неделю.
Таков был приказ для всех флибустьерских судов. Это было выгодно, потому что значительно уменьшало расходы в такой экспедиции, какая предпринималась теперь.
Понятно, что Монбара интересовала в основном готовность оружия и наличие боеприпасов и провизии. Превосходные ходовые качества самих судов, их прочность и прекрасная оснащенность были ему давно известны.
Смотр состоялся. Он был произведен тщательно и в высшей степени строго. Монбар вернулся на берег исполненный радости: он не имел повода сделать ни одного упрека, ни одного замечания.
Монбар знал флибустьеров, но и они знали его. Им было известно, как он строг даже относительно мелких на первый взгляд деталей, от которых, однако, нередко зависит успех экспедиции. Разумеется, на кораблях были приняты меры к тому, чтобы Монбар остался доволен во всех отношениях.
В губернаторском доме по предписанию главнокомандующего опять был созван военный совет.
Пора было выступать в поход, терять время на рейде не следовало, особенно с людьми, которые с палубы видят родную землю и против воли испытывают желание побывать дома. Это могло вызвать вспышку неподчинения. Ясно, что полностью подчиняться дисциплине новобранцы смогут только после нескольких дней плавания в открытом море.
Командующий экспедицией намеревался также представить свой план действий и всесторонне обсудить его со своими помощниками, прежде чем окончательно приступить к его исполнению.
Ровно в полдень двадцать один пушечный выстрел из форта возвестил об открытии заседания совета.
Флот ответил залпом из всех орудий.
Трудно описать оглушительный гром, произведенный тысячью пятьюстами орудиями, грянувшими одновременно.
Грохот этот, подхваченный эхом, разносился все дальше и дальше и наконец замер в ущельях Черной горы, где долго еще гудел грозными раскатами.
От каждого адмиральского судна отделилась шлюпка и на веслах пошла к пристани. Из этих шлюпок высадилось на берег все высшее флибустьерское начальство.
Отряд ожидал их на пристани для почетного караула.
У дверей губернаторского дома флибустьеры были встречены Монбаром, д’Ожероном и его племянником Филиппом.
Губернатор, по своему обыкновению, принимал гостей роскошно и на широкую ногу. Однако закусили скорее для виду – время было дорого – и вскоре прошли в залу совета.
Береговые братья, такие беспечные относительно будущего, чья жизнь на суше, когда они оставались не у дел, становилась рядом чудовищных оргий и сумасбродств, которых не опишешь никаким пером, – так вот, все эти люди, едва только перед ними начинала маячить реальная перспектива экспедиции против испанцев, моментально перерождались. В них происходило превращение самое полное и коренное. Пьянство, разгул, праздность – словом, те пороки, которые спорили между собой за первенство в этих странных натурах, вдруг сменялись умеренностью, покорностью, лихорадочной деятельностью и всеми качествами, которые в нужное время создают если не великих людей, то, по крайней мере, героев.
Едва ли не в этом и крылась тайна их бесчисленных и блистательных успехов во всем, за что бы они ни брались.
Все в великолепных мундирах, расшитых золотом и драгоценными камнями, с толстыми шнурками на шляпах, высшие флибустьерские предводители оставляли далеко позади себя самых щеголеватых вельмож двора Людовика XIV, роскошное убранство которых было всегда чрезмерно, так что любой посторонний, случайно столкнувшийся с ними и не будучи в курсе дела, непременно принял бы их за принцев крови.
Простые Береговые братья, грязные, растрепанные, едва прикрытые жалкими дырявыми лохмотьями, все в жиру и дегте, любили тем не менее видеть своих предводителей в блистательном наряде. Сами они никогда не имели просто приличной одежды, но ставили в непременную обязанность своим командирам выглядеть роскошно. Чем больше они гордились ими, тем больше уважали и тем с большим рвением повиновались им. Сами командиры знали это и, разумеется, считали своим долгом удовлетворять этому требованию.
Тем не менее разница в костюме составляла лишь мнимое различие между командиром и матросом: на берегу они шли рука об руку в самые грязные кабаки, чтобы там напиваться вместе или играть, просаживая или выигрывая баснословные суммы.
На берегу между ними не существовало никакого различия, дисциплина соблюдалась только в море, но там власть ее была абсолютна, жестока и неумолима: слово, взгляд, движение командира ловились на лету и исполнялись с беспрекословной покорностью. Огромное расстояние отделяло командира от простого матроса, с которым за час до того, быть может, они по-товарищески вместе кутили. Матрос, со своей стороны, знал это и ничуть не обижался, а, напротив, находил вполне естественным, что такая дистанция отделяет его от командира. Кроме того, весьма частыми бывали случаи, когда вчерашний матрос назавтра становился начальником того самого командира, которому только что повиновался с такой почтительной готовностью.
Флибустьеры сели вокруг большого стола, покрытого зеленым сукном, и заседание началось.
Монбар ясно и четко изложил свой план.
Этот план был образцовым произведением военного искусства, смелости и воображения. Все слушали с глубоким вниманием от первого слова до последнего.
Когда Монбар закончил, все наклонили голову в знак одобрения.
– Не последует ли каких-либо возражений с вашей стороны, господа? – спросил главнокомандующий.
– Ни малейших, адмирал.
– Стало быть, если все согласны, приступим к исполнению нашего плана – я говорю теперь только о маневрах, которые позволят нам достигнуть твердой земли. Наша экспедиция делится на две части: первая – исключительно морская, вторая, напротив, преимущественно сухопутная, когда мы должны превратиться в солдат, преодолеть большие расстояния и совершенно забыть о том, что мы являемся моряками, вспоминая об этом разве только в моменты стремительных нападений и во время быстрых переходов по лесам в погоне за теми, кого собираемся захватить врасплох.