В кают-компании стол, богато сервированный серебром и заставленный разнообразными холодными закусками, ожидал гостей капитана Сандоваля. Однако по необычайной деятельности на баке можно было догадаться, что эти закуски составляют лишь незначительную часть предстоящего пира.
Все осмотрев и всем налюбовавшись, граф вернулся на верхнюю палубу вместе со своим любезным провожатым.
«Хорошо же я сделал, – думал про себя флибустьер, усердно улыбаясь капитану, – ей-богу, очень хорошо, что не взял с собой сорвиголову Мигеля: при виде этой великолепной „Жемчужины“ и такого количества драгоценных украшений на ней он мог бы обезуметь, и еще неизвестно тогда, чем бы все кончилось».
В это время вдали показались лодки, направляющиеся в сторону корвета.
На ближайшей из них развевался испанский флаг.
Это была шлюпка губернатора, в которой сидели четверо – двое мужчин и две дамы. Эти четверо были: сам губернатор дон Рамон де Ла Крус при полном параде, весь в золоте и шитье, дон Хесус Ордоньес де Сильва-и-Кастро – в более скромном, хотя и богатом наряде изысканного вкуса, донья Линда де Ла Крус, дочь губернатора, очаровательная девушка почти одних лет с дочерью дона Хесуса и ее близкая подруга, и, наконец, донья Флора Ордоньес, уже давно известная читателю, а потому и распространяться насчет ее красоты и привлекательности было бы совершенно излишне.
Три лодки, следующие за первой, как бы нарочно держались на изрядном расстоянии, чтобы тем самым, вероятно, засвидетельствовать почтительное уважение сидящих в них к особе губернатора.
Как только с корвета завидели губернаторскую шлюпку, по безмолвному знаку капитана была поднята тревога.
Этот маневр, кажущийся, по-видимому, таким простым для людей непосвященных, в сущности, один из самых трудных и сложных.
Он должен быть исполнен в пять минут, и при этом он нарушает весь обычный ход жизни моряка.
За пять минут все внутренние перегородки корвета были сняты, огни в камбузе потушены, люки открыты, оружие вынесено наверх и роздано экипажу, пушки приготовлены к бою, баки залиты водой, фитили зажжены. Также был устроен спуск на среднюю палубу, где на столе были разложены инструменты и где хирург при помощи фельдшеров в случае необходимости мог принять раненых в свое ведение. Бегучий такелаж был укреплен, реи упрочены подпорками, матросы выстроены в полном боевом порядке: констапели у орудий, марсовые – на своих местах. Пожарные трубы и абордажные крюки были приведены в готовность, сети натянуты, а для подноски пороха оставлен проход. Словом, все находилось на своем месте и каждый – на своем посту, от командира до последнего юнги, который носит пушечные заряды, не говоря об оружейных мастерах, конопатчиках, плотниках и рулевых, каждый из которых, согласно своей специальности, заботится о безопасности корабля. Не станем мы также перечислять множество важных подробностей, которые остались бы непонятными для большинства читателей, скажем только, что все эти сложные и вместе с тем согласованные действия, направленные на достижение одной цели, должны были быть кончены в пять минут, так что и «Отче наш» прочитать не успеешь.
Разумеется, экипажи на военных судах постоянно упражняются по целым месяцам, добиваясь, чтобы этот маневр удавался мало-мальски сносно.
Дон Фернандо стоял, облокотившись о борт, и следил украдкой за тем, что происходило вокруг. По его виду никто не мог бы догадаться, какое значение имело для его тайных планов все происходящее.
Он остался поражен быстротой и четкостью в исполнении маневра экипажем корвета «Жемчужина». Не прошло и четырех минут, как каждый был на своем посту и готов к бою.
«Гм! – рассуждал про себя дон Фернандо, кусая усы. – Вот это противники! Наделают они нам хлопот, если мы не остережемся! Молодцы! Жаль, что тут нет Мигеля. Полагаю, это заставило бы его призадуматься».
Между тем губернаторский катер быстро приближался. Вскоре он уже находился у борта.
Капитан и граф встретили дона Рамона де Ла Круса на нижней ступени трапа, дон Пабло предложил руку донье Линде, дон Фернандо завладел рукой доньи Флоры, и все вместе они поднялись на палубу.
Едва губернатор ступил на нее, как его приветствовал залп из одиннадцати орудий, кверху взвился испанский флаг, а выстроенное для его встречи войско с барабанным боем отдало ему честь.
Эти приветствия были явно преувеличены: на самом деле дон Рамон де Ла Крус в качестве бригадира и губернатора имел право на салют всего из семи орудий, без тревоги и барабанного боя, а тем более без поднятия национального флага на грот-мачте. Но дон Пабло Сандоваль любил все делать на славу и хотел польстить честолюбию губернатора, имея важный повод сохранять с ним наилучшие отношения. Своей цели он достиг полностью.
Дон Рамон де Ла Крус, властью короля Испанского являющийся губернатором Панамы, пришел в полный восторг от таких необычайных почестей и не знал, чем выразить свое удовольствие командиру корвета, который с напускной скромностью извинялся, что не сумел принять его лучше.
Глава XIIПочему дон Фернандо согласился на приглашение капитана Сандоваля
Три другие лодки, о которых мы упоминали, остававшиеся позади, чтобы предоставить губернатору честь первому взойти на корвет, вскоре также причалили, и все гости капитана собрались на палубе.
Они принадлежали к самым знатным и богатым семействам в городе.
Каждый кавалер подал руку даме, и все направились вслед за губернатором, изъявившим желание осмотреть судно, пока экипаж еще оставался на местах и он мог в одно и то же время видеть и корвет, и людей.
Дона Фернандо и донью Флору мало интересовало это зрелище: его, вероятно, потому, что, будучи сам моряком, он не находил в нем ничего нового; ее, быть может, потому, что из женской робости она не чувствовала удовольствия в развлечениях подобного рода. А возможно, потому, что оба по особой, им одним известной причине оставались равнодушны к осмотру корвета. Незаметно пропустив вперед других гостей, молодые люди сами понемногу отстали и, пользуясь этим относительным уединением в толпе, все внимание которой было приковано к новым занимательным предметам, завели вполголоса разговор, судя по выражению лиц и блеску глаз, не только оживленный, но и чрезвычайно увлекательный.
Уже несколько раз дон Фернандо имел случай встречаться таким образом с доньей Флорой наедине, – мы говорим «наедине», потому что влюбленные, величайшие эгоисты на свете, видят одних себя и ничего не замечают из того, что не относится непосредственно к их любви.
Донья Флора, глаза которой при первой встрече с доном Фернандо так ясно сказали ему, что́ происходило в ее сердце, и теперь не сочла нужным взять назад свое безмолвное признание. Уже не боясь быть отвергнутым и уверившись, что объяснение его будет выслушано без гнева, молодой человек признался ей в любви.
– А вы, донья Флора, любите ли вы меня? – так закончил свое объяснение дон Фернандо.
Вспыхнув и дрожа от волнения, девушка устремила на дона Фернандо свой ясный, невинный взгляд и, медленно вложив свою руку в его, ответила одним словом:
– Люблю.
Казалось бы, короткое, избитое слово, но дон Фернандо чуть рассудок не потерял от радости, от счастья, когда услышал его!
С этой минуты при каждом удобном случае молодые люди вели нескончаемые разговоры на ту же притягательную тему, никогда не истощающуюся и не утрачивающую своей прелести со времени появления на земле мужчины и женщины. Суть ее заключается в словах: любить, быть любимым.
Величайшее наслаждение влюбленных – без конца рассказывать друг другу историю их любви: как она началась, что они испытали, впервые увидев предмет своей страсти, как почувствовали, что электрическая искра в одно мгновение пронзила их сердца, заставила затрепетать все их существо, открыла им, что они наконец нашли того или ту, для кого впредь только жить и будут, – весь этот милый вздор, подсказанный страстью, имеет, однако, неодолимую привлекательность: мысли утопают в океане несказанных и неведомых до того времени наслаждений, слово, взгляд, пожатие руки украдкой заставляют пережить век блаженства в один миг.
Но влюбленные ненасытны: чем больше они получают, тем больше требуют. Разлука для них величайшее зло. Видеться, говорить друг с другом – для них верх счастья. Глагол «любить» так притягателен, что во всех уголках земного шара и на всех наречиях его спрягают без умолку и чаще всего в одном виде: я люблю! Эта нежная болезнь сердца есть ясное, простое и вместе с тем сложное проявление божественного света, вложенного Творцом в души всех Его созданий.
Дон Фернандо и донья Флора любили друг друга всеми силами души, они знали это, говорили один другому сотни раз и не уставали повторять все с тем же радостным трепетом, тем же содроганием блаженства.
Дон Фернандо видел донью Флору в доме ее отца, в обществе, куда часто получал приглашения, у обедни, на прогулке – словом, везде, однако ему казалось, что этого недостаточно. Не станем отрицать: донья Флора разделяла его мнение. Девушка любила со всей нежностью сердца, полностью отдавшегося предмету своей страсти, и с наивным чистосердечием гордой и девственной души.
Расхаживая по корвету и не замечая ничего, кроме доньи Флоры, молодой человек жаловался ей на тяжелые оковы, которые вынужден был налагать на свою любовь.
Тут донья Флора слегка нахмурилась, и дон Фернандо, раздосадованный, не знал, чему приписать ее неудовольствие.
И два сердца, которые так хорошо понимали друг друга, две избранные натуры, связанные таким искренним чувством, чуть не поссорились во время однообразной и скучной прогулки по корвету.
– Но, сеньорита, – воскликнул молодой человек с тайной досадой, – что же все-таки является причиной такого непостижимого упорства?
– Но это вовсе не упорство, дон Фернандо, – кротко возразила девушка.
– Что же тогда? Ведь вы твердите: «Это невозможно».
– Потому что, к несчас