– …вместе с матерью, – перебил помрачневший дон Фернандо.
Индеец в ужасе поднял голову.
– А! Вы знаете, ваше сиятельство! – вскричал он, задыхаясь от ужаса.
– И еще многое другое. Что сталось с этими двумя женщинами?
Индеец опустил голову и ничего не ответил.
– Будешь ты говорить, презренный?
– Я не знаю, – нерешительно сказал Каскабель. – Тотчас после похищения я был арестован и перевезен в Сеуту…
– Откуда ты сбежал!
– Нет, ваше сиятельство! Когда после двух лет мук и страданий губернатор Сеуты велел однажды привести меня к себе и объявил, что я волен выбрать место, где буду повешен, некий пожелавший остаться неизвестным доброжелатель снабдил меня средствами, чтобы я мог перебраться в Америку.
– И ты не знаешь имени великодушного человека, который выручил тебя?
– Я всегда думал, что это мой прежний господин. Быть может, он женился на девушке, которую я помог ему похитить, и потому, больше не опасаясь, что я выдам его, наконец сжалился надо мной.
– Это возможно, хотя и не слишком вероятно. Как звали твоего господина?
– Имени его я никогда не знал, ваше сиятельство… впрочем, вам оно наверняка хорошо известно.
– Я хочу удостовериться, что ты не лжешь.
– Ваше сиятельство, с тех пор прошло уже двадцать лет, своим примерным поведением я старался загладить ошибки молодости и забыть о них. Память у меня плохая, ум слабеет, я ничего не помню, напрасный труд расспрашивать меня дальше.
Слова эти были сказаны с таким низким раболепством и одновременно с такой коварной иронией, что молодой человек призадумался, однако счел за лучшее промолчать.
– А имя свое ты знаешь? – спросил он.
– Прозвище, по крайней мере, знаю, ваше сиятельство, – меня здесь все называют Каскабелем.
– Что ты умеешь делать?
– Желаете взглянуть на мое искусство, сиятельный граф?
– Да, мне наговорили о тебе столько, что, раз уж случай привел тебя сюда, я сам хочу судить о чудесах, которые ты творишь.
– Каждый живет своим ремеслом, сиятельный граф.
– Ты о плате?
– О! Щедрость вашего сиятельства всем известна.
– Вот, возьми! – И дон Фернандо бросил унцию, которую индеец подхватил на лету и сунул в карман, ощерясь с довольной улыбкой.
– Вы останетесь довольны мной, ваше сиятельство, – сказал индеец с почтительным поклоном.
Он снял с мула корзины и поставил их на землю, сделав рукой знак, чтобы любопытные, собравшиеся вокруг него, расступились.
– Отодвиньтесь, сеньоры, – велел он, – освободите мне место, через минуту каждому, кто находится рядом со мной, будет грозить смерть!
Предостережение произвело желаемое действие особенно благодаря насмешливому тону, с которым говорил этот странный человек: обступавшие его люди разом отпрянули на почтительное расстояние.
Безобразное лицо индейца скривилось в злобной усмешке при виде этой поспешности.
Он нагнулся, снял крышку с одной из корзин и достал оттуда барабан, с виду напоминающий котел, обтянутый кожей мустанга, длинную бамбуковую дудку с тремя отверстиями и, наконец, большой круглый ящик с просверленными в нем дырами, схваченный железными обручами.
После этих приготовлений индеец опять обратился к присутствующим.
– Сеньоры, – сказал он, но на этот раз серьезным тоном, свидетельствовавшим о важности, которую он приписывал своему предостережению, – именем вашей собственной жизни и веры в благость Божию умоляю вас, дабы не случилось ужасного несчастья, в течение всего моего представления молчать и не шевелиться. Одно слово, малейшее невольное движение – и вас ждет гибель!
– Полно, болтун, – усмехаясь, остановил его дон Фернандо, – не беспокойся, желание твое будет исполнено.
– О! Вы, вельможи, вечно над всем смеетесь.
– Будешь ты начинать или нет?!
– Сейчас, ваше сиятельство… Теперь прошу всех молчать, если не ради вас самих, то ради меня – ведь самой большой опасности подвергаюсь я.
Воцарилось полное молчание.
Каскабель вынул изо рта жвачку из коки, которую туземцы постоянно держат за щекой, и засунул ее за пояс.
Кока – кустарник, достигающий порой нескольких метров в высоту, произрастает в Южной Америке. Листья этого кустарника известны своими удивительными свойствами. Индейцы уверяют, что кока заставляет их забывать о сне, голоде, жажде, усталости. Жуя листья коки, они три, четыре, даже пять дней могут не пить, не есть, не спать, при этом не испытывая утомления.
Во время своего пребывания в Перу, желая удостовериться в истинности такого фантастического, как мне казалось, действия этого растения, я, не колеблясь, на себе несколько раз испытал чудотворные свойства коки.
Собственный опыт позволил мне сделать вывод, который я, впрочем, предвидел: кока, подобно бетелю[34] и табаку, который жуют наши матросы и солдаты, является лишь средством для временного облегчения, полезным, даже необходимым отвлечением при долгом тяжелом труде или продолжительном отсутствии пищи, но все действие коки ограничивается тем, что машинальный процесс постоянного жевания освежает рот и заставляет выделяться слюну. Жуя коку, бетель или табак, человек может целый день оставаться без еды и питья, даже сна, но по прошествии определенного времени действие коки прекращается.
Есть ученые, вернее, мнимые ученые, которые направо и налево разглагольствуют о том, что им известно только понаслышке. Они-то, основываясь на уверениях краснокожих, и приписывают коке чудотворные свойства. Чересчур легковерным почтенным мужам следовало бы предложить сперва испробовать средство на себе и только потом уже всенародно сообщать о результате.
Все это является повторением той старой истории о рыбе, которую можно было впустить в лохань, до краев наполненную водой, и при этом не пролить ни капли. Академия, которой этот странный факт был представлен на обсуждение, целую неделю вела прения об удивительном свойстве рыб не увеличивать собой объема воды, в которую они попадают, а, напротив, уменьшать его поглощением.
Кто знает, сколько месяцев еще длились бы эти занимательные рассуждения, если бы один шутник не вздумал пустить рыбу в вышеназванную лохань в присутствии оторопевших академиков: вода благополучно полилась через края, ученые мужи убедились, что над ними посмеялись, и разошлись пристыженные. Тем и делу конец.
Это вполне применимо и к коке.
Однако вернемся все-таки к Каскабелю. Он сел, поджав ноги, шагах в десяти от железного круглого ящика, и, приложив к губам дудку, извлек из нее несколько чрезвычайно нежных звуков.
При этом первом призыве крышка ящика слегка шевельнулась и опять застыла. Каскабель повторил звуки, но резче и громче, однако крышка не двигалась.
Индеец поставил перед собой барабан, схватил трость и, дуя в дудку, одновременно сильно ударил по барабану. Тотчас же крышка отлетела в сторону, точно движимая пружиной, и из ящика взвилась громадная змея.
Отвратительное пресмыкающееся, откинувшись назад желтым с коричневыми пятнами телом, выгнулось дугой, словно лебедь, и раскачивалось, постепенно двигаясь в направлении индейца, который то протягивал к змее руку, вооруженную тростью, то отводил руку назад, а змея при этом размеренно покачивала своей плоской треугольной головой, весьма напоминающей острие копья.
Чудовище, как мы уже сказали, имело голову треугольной формы и достигало семи футов в длину. Туловище его посредине было толщиной с руку человека рослого и плотно сложенного. Подобные гадины, заметим мимоходом, опасны не менее, чем гремучие змеи.
Пресмыкающееся вытянулось вверх почти во всю длину, и в течение нескольких минут краснокожий заставлял колебаться у самого своего лица плоскую голову этого страшного гада.
При всей своей отваге присутствующие не нуждались теперь в предостережениях: ужасное зрелище заставило их оцепенеть и умолкнуть.
Внезапно Каскабель опустил руку с тростью, и змея, свернувшись кольцом, мгновенно упала в ящик, из которого теперь возвышалась только ее чудовищная голова с желтыми глазами, устремленными на хозяина.
Индеец достал из кармана горсть сухих листьев и рассыпал их перед собой, после чего сильно ударил по барабану.
– Хосе, подлый раб, – крикнул он, – сейчас же очисти это место!
Змея немедленно потянулась из ящика, разворачивая свои могучие кольца, и поползла туда, где лежали листья. Опять свернувшись в клубок, она быстрым движением хвоста стала разметать листву, так что скоро от нее и следа не осталось.
– Ты добрый малый, Хосе, и слуга превосходный, я доволен тобой, – продолжал краснокожий, – иди, поцелуй хозяина, мой верный товарищ.
Он протянул к пресмыкающемуся голую правую руку, змея поднялась по ней, издала тихий с переливами свист и медленно обвилась вокруг шеи индейца. Потом она приподняла свою плоскую голову и раздвоенным языком стала касаться его лица.
Кошмарная ласка длилась добрых две-три минуты, к неописуемому ужасу зрителей. Наконец индеец осторожно взял змею за голову, медленно развил кольца, которыми она обвилась вокруг его шеи, и заставил ее лечь у своих ног. Змея лежала неподвижно, вероятно измученная трюками, которые ей пришлось проделывать.
Тут Каскабель взял пресмыкающееся двумя руками за туловище, с трудом приподнял и потащил к ящику, между тем как хвост змеи волочился по земле. Затем индеец осторожно, сворачивая кольцами, уложил змею в ящик и наглухо закрыл крышку.
Он приблизился к дону Фернандо и, распахнув рубашку, достал мешочек, висящий у него на шее на крепком кожаном шнурке.
– С вашего позволения, сиятельный граф, – сказал он, – я покажу вам маленькое животное, довольно любопытное.
– Какое?
– Коралловую змею.
– Ага, и эта змея опасна? – осведомился молодой человек с притворным равнодушием.
– Еще бы, – усмехнувшись, ответил краснокожий, – укус коралловой змеи приводит к смерти менее чем за два часа.
– Но против ее яда есть какое-нибудь средство?