– Я не подумал об этом, хотя, конечно, все очень просто.
– Итак, продолжаю объяснение: эти подвалы имеют двенадцать футов высоты, в них ведут тридцать пять ступеней, что можно определить средним числом в пятнадцать футов… Пятнадцать, двенадцать да двадцать пять составляют в итоге пятьдесят два фута! Залп батареи в пятьдесят орудий не может быть услышан на поверхности земли с такой глубины, особенно при наличии пустых пространств, которые, как вам известно, отлично поглощают звук.
– Это объяснение успокоило меня, вождь, а теперь открывай скорее дверь, мне так хочется видеть моих добрых друзей.
Хосе надавил на пружину, и дверь распахнулась.
Удивительное зрелище, не лишенное мрачного величия, представилось изумленным взорам Береговых братьев.
В громадной зале с высокими сводами, освещенной смоляными факелами, воткнутыми в железные держатели в виде рук, выступающих из стены на определенном расстоянии одна от другой, волновалась толпа людей с грязными лицами и взорами хищных птиц. Вооруженные с ног до головы, они были одеты в жалкие лохмотья, в которых, казалось, было больше дыр, чем ткани.
Это были буканьеры Олоне. Одни играли в кости на опрокинутых бочках, другие пили, третьи – и этих оказалось большинство – спали крепким сном, растянувшись на земле, нисколько не обращая внимания на адский шум, состоявший из говора, ругани и смеха их товарищей.
У стола сидел Олоне, облаченный в богатую одежду. Перед ним стояли жбан и оловянный кубок. Откинувшись на спинку стула, вытянув ноги, с трубкой в зубах, скрестив на груди руки, знаменитый авантюрист со спокойным достоинством наблюдал за этой оргией.
Над головами пестрой толпы, под сводами зала, черными клубами с рыжеватым отливом стлался дым от факелов.
Это была настоящая картина Жака Калло, гравированная Альбрехтом Дюрером. Никогда, однако, этим двум гениальным художникам, живи они в описываемое нами время, не удалось передать столь своеобразной сцены на меди или полотне, и с досады они сломали бы резцы, карандаши и кисти. Даже Сальватор Роза не создал бы ничего подобного.
Лоран с минуту наблюдал за этой сценой с неподдельным сочувствием, в котором сам не мог дать себе отчета, а потом переступил через порог. Вместе со своими спутниками он стал пробираться через толпу игроков и пьянствующих, не обращавших никакого внимания на вошедших, до того они были заняты собственным делом, и наконец оказался возле Олоне. Погруженный в созерцание клубов дыма, поднимавшегося из его трубки к потолку, буканьер не заметил прихода товарищей.
Лоран тихо опустил руку ему на плечо.
Как ни легко было прикосновение, оно мгновенно прервало глубокую задумчивость Олоне.
С быстротой ягуара флибустьер вскочил и обернулся, держа по пистолету в каждой руке.
– Вот еще! На кого это ты нацелился, брат?! – вскричал Лоран.
– Гром и молния! Это ты, брат! – И Олоне захохотал во все горло. – Как я рад тебя видеть!
– Здравствуй, Олоне.
– Э-э! И ты, Мигель, старый дружище! Добро пожаловать! И Шелковинка тут, и Хосе! Черт возьми! Это же просто праздник какой-то!.. Садитесь, и потолкуем за трубкой и стаканом доброго вина. Мне надо передать тебе кое-что, Лоран.
– И мне тоже, – с улыбкой ответил тот.
– Эй! Вино, стаканы! Живо, гром и молния!
Какой-то малый с болезненным бледным лицом, худой – как говорится, кожа да кости, – поспешил подать на стол все, что требовал хозяин.
– На, выпей, постная рожа, это тебе полезно, – сказал Олоне, подавая ему полный до краев стакан.
Поблагодарив улыбкой, похожей больше на болезненную гримасу, слуга залпом осушил стакан и отошел, вытирая рот тыльной стороной руки.
– Этому бедняге, видно, не суждено долго мыкаться по белу свету, – заметил Лоран с состраданием.
– И не говори, – Олоне пожал плечами, – он и теперь полумертвый. Кажется, он из какого-то богатого гасконского семейства. Его захватили вербовщики и силой отправили сюда. Из него такой же буканьер, как из меня – папа. Курица сильнее его. К тому же ему посчастливилось тотчас по прибытии в эти места схватить лихорадку, от которой он и теперь еще не может избавиться. Он тих и скромен, как девушка, предан нам, как собака, и храбрости необычайной.
– В его положении нечего бояться смерти, она для него скорее избавление.
– Похоже. Надо сказать, он дворянин, его фамилия де Марсен или что-то в этом роде.
– Зачем же ты купил такого больного?
– По доброте. Мне стало жаль его. Когда бедного малого выставили на продажу вместе с другими, я заметил, что к нему присматривается Красивая Голова, а ты знаешь, что он не слишком-то ласков со своими работниками. Вот мне и захотелось спасти этого парня, ведь он, как пить дать, угробил бы его через две недели.
– Ты хорошо поступил, Олоне, я узнаю тебя в этом.
– А что прикажешь делать? Ведь я тоже когда-то был продан в неволю.
– Правда. Ты принадлежал Монбару.
– Именно.
– Но тебе не следовало брать с собой беднягу, он слишком слаб.
– О-о! Видно, что ты совсем не знаешь его. Он ни за что не хотел оставить меня. Кроме того, он сказал слова, которые тронули меня своей искренностью.
– Какие?
– «Дайте мне съехать с вами на берег, – сказал он, – может, мне удастся схватить пулю, ведь лучше умереть от нее, чем от лихорадки».
– И ты согласился?
– А что сделал бы ты на моем месте?
– То же, что и ты. Бедняга!
– Твое здоровье, брат, и хватит об этом.
– Твое здоровье! А ведь замечательно встретиться после разлуки, которая вполне могла оказаться вечной.
– Поверь, старый товарищ, я рад не меньше, чем ты.
– Знаю, и от этого мне еще веселее… Но здесь ничего не слышно. Постой, я мигом всех угомоню.
Олоне взял свисток, висевший на его шее на золотой цепочке, и пронзительно свистнул.
Мгновенно в зале водворилась мертвая тишина.
– Ну-ка, живо спать! – крикнул Олоне зычным голосом. – Уже поздно, а завтра с рассветом подъем по тревоге. Да и мне нужно переговорить в тишине с Лораном и Мигелем Баском. Марсен, читай молитву.
Береговые братья тотчас стали на колени и благоговейно повторяли за данником слова молитвы, а потом улеглись вповалку и через пять минут уже храпели, словно трубы органа.
– Вот мы и избавились от них, – рассмеялся Олоне, возвращаясь к своему месту у стола, – теперь поговорим.
– Охотно.
– Предупреждаю, любезный друг, что Монбар отдал меня под твою команду, я твой лейтенант.
– Монбар не мог доставить мне большего удовольствия, завтра я сам поблагодарю его… Так о чем будем говорить?
– Я и сам толком ничего не знаю, адмирал никому не хочет ничего открывать, кроме тебя, что и справедливо, раз экспедицией командуешь ты. Впрочем, не беспокойся, я уверен, что дело предстоит жаркое.
– Почему ты так думаешь?
– Видишь ли, я знаю Монбара как свои пять пальцев, потому что долго служил ему. Как ни крути, а мне его привычки известны вдоль и поперек. Глядя на него, я уже смекаю, в чем дело. Итак, когда он грызет ногти, можно быть вполне уверенным, что дело будет о-го-го какое жаркое!
– To есть, разговаривая с тобой, он грыз ногти?
– Постоянно. Вот тогда я и сказал себе: видно, попляшем на славу.
– Твоими бы устами да мед пить!
– К тому же я сообразил, что Монбар не стал бы отвлекать тебя от твоих дел из-за пустяков… Хорошо тут живется?
– Жаловаться не могу.
– Тем лучше, тысяча чертей! Я хотел бы уже быть там!.. А что поделывает Дрейф?
– Нельзя сказать, что сильно занят в настоящую минуту.
– Дело не в этом. Я думаю, он скучает до смерти: земля ему не по душе, он истый моряк. Итак, завтра ты увидишься с адмиралом.
– В девять утра. Как только вернусь, немедленно передам тебе весь наш разговор с ним.
– Это хорошо.
– Может случиться, что я получу приказание действовать немедленно.
– Не беспокойся, я буду готов.
– Во всяком случае, у тебя хватит времени на подготовку. Раньше ночи я ни под каким видом не соглашусь вывести отсюда наших людей.
– Это будет лучше. Так мы сумеем без опаски покинуть наше убежище, нас никто не увидит, и мы не обнаружим себя в случайной стычке с неприятелем.
– Скажи, вождь, – обратился Лоран к индейцу, – куда ведет выход из этого подземелья?
– Их несколько, капитан, – ответил Хосе. – Тот, которым воспользовались мы, ведет почти к самому устью Сан-Хуана; кроме этого, есть еще два, один из которых оканчивается в пятидесяти шагах от дороги из Чагреса в Панаму.
– О-о! Если предчувствие не обманывает меня, я думаю, мы выйдем этим путем.
– Я тоже так думаю! – весело вскричал Олоне, потирая руки.
– Сеньоры, – сказал Хосе, – позвольте вам заметить, что ночь на исходе и пора бы уже отдохнуть.
– Очень приятно! – засмеялся Олоне. – Хосе лелеет нас, как нежных молоденьких девушек, даже отправит нас спать, прости господи!
– На рассвете капитан Лоран должен быть уже в дороге.
– Правда… Еще последний стаканчик – и доброй ночи! Вот уж я со своими людьми поскучаю весь завтрашний день.
– Позвольте мне дать вам совет, капитан.
– Еще бы, друг Хосе, – твои советы незаменимы!
– Вы, наверное, заметили, когда шли сюда, поленницу в двадцати шагах от входа?
– Разумеется, заметил, и что же из этого?
– Послушайте меня и велите каждому из ваших людей обтесать и заострить с одного конца по пятнадцать кольев толщиной с руку и длиной футов в десять. Таким образом у нас окажется четыре тысячи пятьсот кольев, которые могут нам очень даже пригодиться.
– Понимаю твою мысль и нахожу ее отличной… только не на спине же прикажете людям тащить с собой эти колья?
– Зачем же? Чего не в состоянии сделать люди, то могут вьючные животные. Завтра вечером сюда приведут двадцать мулов, чтобы перевезти колья, куда вы скажете.
– Если так, то мы все сделаем в лучшем виде! Работа эта простая, и мои молодцы, по крайней мере, с пользой проведут день.