С минуту он оставался неподвижен, потом подошел к столу и, поклонившись посетителю, произнес своим звучным голосом:
– Добро пожаловать, граф! Признаться, я ожидал вашего прихода с нетерпением и беспокойством.
– Почему, святой отец? – спросил молодой человек, ответив на поклон.
– Я опасался, что вы не согласитесь навестить меня в столь поздний час, а поговорить с вами я очень хотел.
– Прежде всего, святой отец, – возразил молодой человек, улыбаясь, – надо вам признаться, что я вовсе не знал, куда меня ведут.
– Правда, я запретил Хосе говорить.
– Позвольте заметить вам, что вы были неправы.
– Быть может, граф, но, говоря между нами, военные не питают большого уважения к духовным лицам, и я опасался, что вы не придете.
– Правда, я военный, преподобный отец, – перебил с живостью капитан, – но всегда уважал лиц духовного звания. Кроме того, вы напоминаете мне одного человека, который принимал участие в моем воспитании и к которому я сохранил в душе глубокую преданность. Память о его доброте, запечатленная навсегда в моем сердце, была бы лучшим ходатайством за вас.
– Простите, граф, – сказал отец Санчес с чувством, которое тщетно силился скрыть, – благодарю вас за благосклонность… Не угодно ли сесть? – прибавил он, подвигая кресло. – Так удобнее разговаривать, а я должен сообщить вам много важного.
Капитан слегка отстранил предложенное кресло.
– Святой отец, – сказал он с почтительным поклоном, – я стою перед вами с непокрытой головой и не пряча лица. Вы знаете, кто я. Вас я еще не видел ни разу и даже не знаю, действительно ли передо мной находится преподобный отец Санчес, капеллан асиенды дель-Райо? Не окажете ли вы мне чести откинуть ваш капюшон, чтобы я мог удостовериться, действительно ли вы тот, за кого выдаете себя?
– Разве моя ряса не говорит, кто я?
– У нас, военных, есть поговорка, пошловатая, правда, но тем не менее справедливая: «Не всяк монах, на ком клобук».
– Не стану теперь обсуждать с вами это, граф, ограничусь лишь замечанием, что зачастую скрыться удобнее, не пряча лица, чем под маской.
– Что вы хотите сказать, святой отец?
– Не более того, что сказал, граф. Если бы я в свою очередь спросил вас, действительно ли вы граф де Кастель-Морено, кто знает, не испытывали бы вы затруднения при ответе.
Лоран прикусил губу и вспыхнул при таком неожиданном и метком выпаде.
– Все здесь знают меня под этим именем, – ответил он уклончиво.
– Здесь – бесспорно, – многозначительно заметил монах, – а в других местах?
– То есть как «в других местах»?
– Ну, в Европе… в Испании, например, на Санто-Доминго, на Тортуге и не знаю где еще, разве вы известны под этим именем?
– Подобные слова, произнесенные таким тоном, требуют немедленного объяснения! – вскричал молодой человек, гордо вскинув голову.
– Какое объяснение могу я дать, граф? Вы сомневаетесь во мне, я – в вас… мы квиты. Я только хотел показать вам, что спрашивать всегда легко, но отвечать подчас бывает очень трудно.
– Не уклоняйтесь от прямого ответа, преподобный отец, говорите открыто, как подобает человеку честному. Не я разыскивал вас, вы сами изъявили желание говорить со мной. Следовательно, вы и должны подать пример откровенности.
– Я согласен с этим, граф. Если же я подам вам, как вы говорите, пример откровенности, вы последуете моему примеру?
– Не будем тратить времени на пустые слова, преподобный отец: вы знаете меня, я в этом убежден. Вы даже могли понять причину, которая привела меня в эти края. Как видите, я вижу вас насквозь, и оспаривать это – напрасный труд.
– Сознаюсь, что…
– Я угадал, верно? Простите, преподобный отец, я человек военный и привык к краткости. Странное положение, в котором я нахожусь, требует величайшей осторожности. Я не могу погубить или даже просто подвергнуть риску то важное, что поставил себе целью жизни.
– Месть, хотите вы сказать… – тихо произнес монах.
– Быть может, и месть, – продолжал Лоран с легким содроганием. – Вы видите, что я молод, можете заподозрить меня в тщеславии и легкомыслии, но это заблуждение с вашей стороны, отец мой. Горе рано старит человеческое сердце, а я смолоду узнал, что значит страдать. Мне двадцать восемь лет, но в душе я чувствую себя пятидесятилетним. Я не знаю вас, не знаю, кто вы, однако угадываю, не понимая причины, что вы принимаете во мне участие. Тем не менее, пока мы будем в нынешних отношениях, наш разговор ни к чему не приведет, так как прямой разговор между нами невозможен. Остановимся на этом, и позвольте мне уйти. Я убежден, что вы не желаете мне зла, и даже не требую от вас слова хранить мою тайну, которая открылась бог весть каким образом. Прощайте, отец мой, да хранит вас Господь!
– Постойте! – с живостью воскликнул монах. – Так расставаться нельзя. Я долго ждал минуты свидания и не могу потерять вас опять. Вы требуете, чтобы я открылся вам? Пусть будет по-вашему. Решайте, граф, враг ли перед вами!
Быстрым движением монах откинул капюшон, и свет упал прямо на его спокойное и прекрасное лицо, слегка бледное от внутреннего волнения.
– Вы?! Это вы, отец мой?! – вскричал Лоран. – Сердце не обмануло меня! О, Господь должен был послать мне эту безмерную радость как искупление скорби, которая так долго владела мною!
– Возлюбленный сын мой! – воскликнул монах голосом, в котором слышались слезы. – Наконец-то!
Он раскрыл объятия, и молодой человек упал к нему на грудь.
Долгое время провели они таким образом, сердце к сердцу, безмолвно проливая слезы.
В эту минуту незнакомая дама в трауре и в длинном креповом покрывале, с бледным, как у покойницы, лицом, сохранившим замечательную красоту, остановилась у двери и с безграничной нежностью смотрела на обнявшихся отца Санчеса и Лорана, не думая сдерживать слезы, струившиеся по ее щекам.
Лоран опустился в кресло, монах сел рядом, взяв его за руку.
– Милое дитя, – сказал старик с чувством, которое так и рвалось наружу, – я не могу насмотреться на тебя, не могу налюбоваться. Ты именно такой, каким рисовала мне тебя память сердца: прекрасный, гордый, храбрый…
– Отец мой, зачем вы так долго скрывались от меня? Я был бы счастлив знать, что вы поблизости, был бы счастлив говорить с вами о моей матери, святой страдалице, которая теперь на небесах молится за своего сына, о бедном дедушке, также убитом горем!
– А твоего отца, дитя, ты разве вспоминать не хочешь?
Молодой человек вскочил, смертельно побледнев и грозно нахмурив брови. Взгляд его горел, он был похож сейчас на ангела-мстителя.
– Отец! – вскричал он страшным голосом. – Господи! Разве был у меня когда-нибудь отец?! Я ненавижу это чудовище, которое из гнусного расчета хладнокровно стало палачом целого семейства! Хотел бы я видеть его сраженным, дрожащим у моих ног, молящим о пощаде со стыдом и раскаянием! С каким наслаждением я погрузил бы ему в грудь кинжал, медленно, чтобы подольше продлить его муки!
– О сын мой! – скорбно воскликнул монах.
Но Лоран в порыве безудержного гнева, который был вдвое сильнее оттого, что долго сдерживался, продолжал, не заметив этого восклицания:
– К несчастью, он для меня недосягаем. Но если он вне моей власти, то я покараю его в его единоплеменниках! Клянусь в неумолимой ненависти к корыстным и кровожадным испанцам, которые стали убийцами целого рода! Клянусь вести войну с низкими палачами без жалости, без отдыха и пощады! При свете пожаров, которые поглотят их города, при криках отчаяния их жен и детей, умерщвленных без милосердия, я начертаю кровавыми и огненными буквами эту месть всему народу, раболепному соучастнику презренного, который отрекся от меня… меня, своего сына!..
Неистовый гнев молодого человека походил на сумасшествие. В эту минуту его пламенная душа выливалась наружу, страсть сметала все плотины, воздвигнутые благоразумием. Гордый капитан превращался на глазах в одержимого, в демона.
– Боже мой! – бессильно прошептал монах в унынии. – Что делать? Как заставить его очнуться?
Но вдруг Лоран провел рукой по влажному лбу, его губы дрогнули в горькой улыбке, и тихим, почти детским голосом, который поражал резким переходом от недавнего неистовства, он сказал:
– Простите, отец мой, я не прав, что увлекся, но совладать с собой не имел сил. Ради бога, не говорите мне больше о чудовище, которое называете моим отцом. Никогда не упоминайте о нем, если не хотите свести меня с ума. Только два страшных чувства во мне и сохранились: ненависть и месть! Они гложут мне сердце денно и нощно.
Внезапно он почувствовал на плече руку, и нежный голос шепнул ему на ухо:
– А любовь?
Лоран вздрогнул и быстро оглянулся.
Женщина, о которой мы уже сказали, стояла перед ним бледная и улыбающаяся.
– Боже мой! – пробормотал молодой человек, закрывая руками лицо. – Это сон или я схожу с ума? Такое сходство…
– Ты ошибаешься только наполовину, дитя, – нежно продолжала дама, заставив его опустить руки и поглядеть ей прямо в лицо, – я сестра твоей матери.
– Вы?! – вскричал он. – Вы живы! О-о!
Душевное потрясение было слишком сильно, оно сломило могучую натуру. Молодой человек пошатнулся, точно пьяный, машинально протянул руки вперед, как бы для того, чтобы удержаться, и вдруг, лишившись чувств, рухнул наземь, точно сломанный яростным порывом урагана дуб.
Очнулся он уже на кровати отца Санчеса. Три человека вокруг него с напряженным вниманием ждали, когда он откроет глаза.
Сперва он ничего не помнил, как часто бывает в подобных случаях.
– Гром и молния! – пробормотал он. – Что это со мной? Я совсем разбит. Уж не упал ли я? Эй, Мигель, Шелковинка, вставайте, сони!..
Вдруг взгляд его остановился на Хосе.
– A-а, это ты, друг мой, – с усилием произнес он. – Теперь помню. Помню! – вскричал он душераздирающим голосом, закрыл лицо руками и зарыдал.
Отец Санчес приложил палец к губам, призывая всех к молчанию.