– Приветствую тебя, Понтий! – голос его прозвучал необычайно радостно, хотя еще вчера тамплиер был уверен, что это чувство навсегда его покинуло.
Внезапное появление человека – там, где его не должно быть в принципе, – заставило довольно резво приподняться немолодого иудея. Вполне логичного страха не наблюдалось на его лице; по всей видимости, это чувство Понтий утратил и собственное будущее ему было безразлично. Однако ж удивление, а затем и радость (одинаковые с эмоциями неожиданного гостя) убеждали, что еще не все потеряно. Так неожиданно два столь разных человека за гранью обитаемого мира обрели радость жизни. Они обрадовались друг другу, словно близкие родственники, не видевшиеся несколько лет, хотя расстались эти два человека всего лишь несколько дней назад.
– Привет и тебе, Гуго! – Иудей поднялся на ноги, и они крепко обнялись.
– Как ты здесь оказался? – Они одновременно спросили друг друга. И замолчали, поняв бессмысленность своего вопроса и ненужность ответа на него.
Магистр отпустил коня, даже не потрудившись привязать животное к дереву, а сам свалился рядом с тем местом, где лежал иудей.
После дальней дороги под нещадно палящим солнцем Гуго, коснувшись всем телом земли, не желал больше пошевелить ни единым членом. Он замер и с наслаждением чувствовал, как уходит из него нечеловеческая усталость, как слабеют мышцы, расслабляются, кажется, даже сердце и голова…
– Гуго, твой конь может убежать, а без него тебе трудно будет выбраться из пустыни, – раздался взволнованный голос друга.
– Не беспокойся Понтий, мне он не понадобится.
– Что ты задумал, Гуго? Тебе здесь не место!
– Почему-то иудею можно остаток жизни провести в тиши, вдали от людской суеты, а мне, дворянину из Шампани, не дозволяется. Или ты купил эти несколько деревьев среди песков?
– Я – другое дело, – возразил иудей. – Все мои дела мирские завершены и остатком жизни могу распорядиться по своему усмотрению.
– Неужели ты думаешь, что я не подготовил преемника? А имущество мне, как и тебе, завещать некому и нечего. Так что подвинься, дорогой друг, – промолвил храмовник, устало закрывая глаза.
– Твой ум нужен тому миру, что остался за пределами пустыни. Ты не можешь бросить людей, которые поверили тебе и пришли на Святую землю. Ты явился в Иерусалим с благородным намерением – помогать людям, а теперь бросаешь всех в надежде обрести одиночество.
Гуго де Пейн в этот момент совершенно не имел желания спорить. Усталость была слишком велика, и последние силы не хотелось тратить, доказывая свои права на часть безжизненного оазиса. Тем более, де-юре права у них одинаковые, а де-факто иудею придется смириться с его присутствием. Засыпая, он только пробормотал:
– Однако как хочется пить. Пока добирались сюда, мы с конем выпилили все свои припасы.
– А воды здесь нет, – обрадовал друга Понтий. – В нескольких сотнях шагов отсюда озеро, но вода в нем такая соленая, что в ней не может жить ни одно живое существо. Так что ты забрел не в уголок рая вдали от суетливого мира. Это самый настоящий ад, и познакомишься с ним поближе, когда проснешься.
– Вода должна здесь быть, иначе не росли бы деревья. Она где-то близко от нас… под корнями… – бормотал засыпая Гуго де Пейн.
Понтий еще долгое время ворочался, размышляя над поступком франка, но, в конце концов, уснул и он.
Разбудил иудея радостный крик.
– Вода, брат, вода! И ее можно пить.
Понтий с удивлением смотрел на Гуго. У того весь бок стал мокрым и грязным. Выглядел он ужасно, словно свинья, только что принявшая свою любимую ванну. В Иерусалиме магистра сочли бы за нищего бродягу и поспешили бы обойти стороной, но здесь, за гранью человеческого обитания, вид его вызвал совсем иные эмоции. Понтий принялся углублять ямку на месте лежки храмовника, и спустя несколько мгновений их внешний вид был одинаков.
Вырытое углубление скоро заполнилось мутной жидкостью. Жилка прозрачной холодной воды продолжала выбиваться из глубин земли. Старики прокопали небольшую канавку, и мутная вода потекла по ней в пустыню до тех пор, пока не растворилась в песке. Рукотворное маленькое озерцо (в ином месте его бы назвали лужей) наполнялось чистой водой. Утолив жажду, иудей сделал вывод:
– Господь не даст тебе умереть, потому что не пробил твой час. Удивительно, еще вчера не было ни единого намека, что песок хранит самое великое богатство пустыни.
– Скорее, Он заботится о тебе, а на мне слишком много грехов. Я не имею права рассчитывать на доброту Господа.
Едва люди напились и умылись, к источнику подошел конь тамплиера и осушил его наполовину. Впрочем, никто не возмутился, так как струйка продолжала выбиваться из земли.
– Гуго, можешь, наконец, объяснить: зачем ты здесь? – продолжил Понтий разговор, прерванный сном утомленного гостя, а затем добыванием воды.
– Понтий, друг мой, я жестоко ошибся, – начал свое признание храмовник. – Помнишь, я рассказывал сон: Господь указывает мне путь назад, на родину.
– Ты уехал на Запад, рассказал о своем ордене, множество людей прониклись твоим желанием защищать паломников в пути к святым местам. Одни пожертвовали деньги на благое дело, другие имущество, третьи пожелали отправиться с тобой в Палестину. Орден храма стал известным и могущественным… Что тебя печалит?
– Я вспомнил заповедь Господа: не убей!
– Не уверен, что у магистра до сих пор было неважно с памятью.
– Я произносил слова Господа, не вникая в глубокий смысл них. Но совсем другое, когда рыцари, которые приплыли на корабле со мной, на моих глазах здесь, в Палестине, принялись рубить головы таким же людям, созданным по подобию Господа, как и они. Я снял доспехи, забрызганные кровью в пылу битвы, и понял, что все делал не так.
Гуго де Пейн замолчал, но Понтий не прерывал его молчания вопросами, не торопил. Иудей знал, что храмовник не закончил свой монолог, и терпеливо ждал. И вот тамплиер снова заговорил:
– Я не понял Господа, приходившего во сне. Только теперь я осознал, что Он велел отправляться на родину мне и всем, кого я привез с собой на Святую землю. Вместо этого я доставил на Восток новых воинов; и на земле, где ступала Его нога, кровь полилась новыми потоками.
– Ты же хотел единственно охранять паломников от воров и грабителей, – попытался утешить друга иудей.
– Да. Но получилось то, что должно и можно было предвидеть. Я вспоминаю письмо царя Соломона, волнующегося о храме. И теперь мне кажется, Соломон хотел сказать, что каждый должен построить храм в своем сердце, а потом заботиться о неведомых землях и общем храме Господа. Когда человек примет в сердце свое Спасителя, не придется ему думать, как поступить в большом и малом – Господь подскажет.
– Иисус указывает тебе путь – я в этом не сомневаюсь, – согласился Понтий. – Хотя не уверен, что мы готовы правильно понять Его знаки… и, вообще, увидеть их.
– Коль Господь дал нам воду, значит, Он желает, чтобы мы остались здесь. Разве не так?
– Прежде всего, Господь желает, чтобы ты сохранил свою жизнь; без воды мы не проживем в пустыне и несколько дней. Возможно, тебе, чтобы принять верное решение, понадобится несколько дней и ночей. Благодаря тому, что появился источник, ты можешь спокойно обдумать свои дальнейшие шаги, но вода – совсем не повод оставаться в пустыне. Ты и твои знания нужны людям, а не этому бесплодному песку, годному лишь для того чтобы прикрыть собой твое остывшее тело.
– Даже если ты прав, я ничего не смогу изменить в этом мире.
– Будь первым, кто попытается это сделать, кто скажет людям, что они не правы. Утверждающие, что от них ничего не зависит, пытаются оправдать собственное бездействие. Не уподобляйся им.
– Хитон Господа я передал на хранение Роберу де Краону, – произнес франк то, что давно желал сообщить. – Если пожелаешь когда-нибудь прикоснуться к семейной святыни, обращайся к нему. Отказа не будет в любое время года, ночью или днем.
– Это правильно, что хитон Спасителя остался у братьев. Им теперь сложно, потому что умудренный опытом Великий магистр вдруг решил все заботы сбросить с плеч и наслаждаться одиночеством. Орден Храма, благодаря твоим стараниям, стал великой силой, и очень много людей желает с его помощью решить свои вопросы. А людские желания не всегда близки к замыслам Божьим.
Тысячелетний след
Два отшельника продолжили свое существование посреди пустыни; вблизи моря, столь же непригодного для жизни. Понтий не стал больше уговаривать храмовника, чтобы тот покинул оазис. Иудей, наконец-то, признался себе, что Гуго де Пейн был единственным человеком, которого он хотел видеть в этом мире, и больше расставаться с ним не хотел.
Удивительно, но жизни в оазисе для двух стариков оказалась не тяжелой вовсе, а только поводом поразмыслить и немного поработать. Как ни странно, все получалось у них столь легко, что казалось: тот – неуловимый, незримый, – кто создавал им проблему, сам же ее и решал.
В дупле старой акации отшельники обнаружили пчелиную семью. Периодически в жаркий полдень, когда большинство пчел было на вылете, Гуго де Пейн забирался к ним в гнездо и отламывал несколько кусков сот, заполненных медом.
– Одно яство Иоанна Крестителя у нас имеется, – заметил Понтий. – Осталось найти саранчу. Почему-то ее не видно в этих краях.
– Не накличь беду, – испугался Гуго. – Если это ненасытная тварь появится здесь, она съест весь оазис вместе с пчелами. Поищем-ка другой пищи.
Собственно, другой едой они кормились с первого дня своего обитания здесь. В оазисе имелось несколько огромных финиковых пальм с плодами, как раз готовыми к употреблению. Все, что не могло быть съедено, засушивалось впрок.
К своему удивлению, отшельники нашли репу в разных местах оазиса. А еще Понтий обнаружил несколько пшеничных колосков – вероятно, выросших из занесенных птицами зерен. Их есть не стали, а все выбранные зерна посеяли в землю и ежедневно поливали водой из случайно пробившегося на поверхность источника.