Но, похоже, у меня опять ничего не выходит, потому что две секунды спустя дверь ванной распахивается и в нее вбегает явно обеспокоенный Хадсон.
Едва увидев меня, скорчившуюся на полу, он бросается ко мне.
– Ничего, Грейс, – говорит он мне и осторожно ставит меня на ноги. – Ты можешь с этим справиться.
Я мотаю головой. Судя по моим ощущениям, я не могу с этим справиться. Ведь сейчас я чувствую себя так, будто тону.
– Ты можешь с этим справиться, это точно, – повторяет он, спокойно кладя руку мне на грудь. – Сделай так, чтобы моя ладонь поднималась и опускалась.
– Я не могу, – выдавливаю я из себя.
– Можешь. – Его голос спокоен, тверд. – Сделай небольшой вдох, Грейс. Чтобы моя ладонь сдвинулась с места хотя бы чуть-чуть.
– Я не могу, – повторяю я. Но я все же пытаюсь и заставляю свою грудь приподняться. Заставляю свои легкие вобрать в себя чуточку воздуха.
– Отлично, – говорит Хадсон, когда его рука чуть заметно вздымается и опускается. – Ты можешь сделать это еще раз?
Я киваю, хотя совсем не уверена, что и правда смогу это сделать. Но это лучше, чем умереть, поэтому я делаю еще один вдох, более глубокий, и медленно выдыхаю.
– Вот, так держать. Молодец. Давай сделаем еще один вдох и на этот раз задержим его, лады?
Я следую его совету, сделав еще более долгий вдох и на этот раз задержав его до счета пять, после чего медленно выдыхаю. Затем я делаю еще один вдох и задерживаю его, досчитав про себя до семи.
Делая это, я чувствую, что мое неистовое сердцебиение немного замедляется. Чувствую, как мои мышцы расслабляются. Пусть не до конца, не совсем, но достаточно для того, чтобы сделать следующий вдох. Мне с каждым разом становится все легче.
На сей раз, когда я считаю от двадцати до одного, это работает. Я чувствую, как моя тревога отступает, как страхи, роившиеся в голове с тех пор, как я проснулась, медленно скукоживаются до тех пор, пока снова не становятся управляемыми.
Но я все равно опять начинаю считать до двадцати и делаю еще один долгий осторожный вдох и еще один выдох.
Затем я упираюсь лбом в грудь Хадсона.
– Спасибо, – шепчу я.
Он качает головой.
– Тебе не за что меня благодарить. Ты сделала все сама.
Это неправда – на этот раз я действительно летела в тартарары, и он помог мне приземлиться, не долетев до дна, самой бы мне это не удалось. Он поддерживал меня, как поддерживает всегда, и, когда он обвивает руками мою талию и покрывает поцелуями мою макушку, я говорю себе, что этого достаточно.
Во всяком случае, до тех пор, пока он не говорит:
– Я знаю, ты все еще беспокоишься из-за того, что видела при Дворе Вампиров, но я уверяю тебя, Грейс, тебе не о чем беспокоиться.
Глава 45Внутри ты просто огромная парфирина
– Дело не в том, что я беспокоюсь, – говорю я через несколько секунд. – А в том, что мне непонятно, почему ты не хочешь поговорить об этом со мной.
Хадсон отвечает не сразу. Вместо этого он смотрит поверх моей головы на зеркало, в котором он не отражается и в котором нельзя увидеть выражение его лица. Повисает молчание – такое долгое, что я невольно начинаю гадать, пытается ли он найти подходящие слова для ответа на мой вопрос или придумать правдоподобную ложь.
Но в конечном итоге он не делает ни того ни другого. Он просто улыбается мне и говорит:
– Время нас не меняет. Оно просто раскрывает нас.
Несколько секунд мне кажется, что я неправильно расслышала его. А затем до меня доходит.
– Это цитаты? Ты собираешься вспоминать цитаты, в которых речь идет о времени?
– Ты знаешь, откуда эта цитата? – спрашивает он, и по его глазам я вижу, что настроен он очень серьезно, о чем бы ни шла речь.
– Понятия не имею, – отвечаю я.
Он отстраняется, запускает руку в волосы.
– Эта цитата из блокнота швейцарского драматурга Макса Фриша.
– Понятно, – говорю я, повторяя про себя эту цитату и пытаясь понять, что он имеет в виду. Обычно я мастерица разгадывать загадочные хадсонизмы, но этот ставит меня в тупик.
– Я хочу раскрыться перед тобой, Грейс. Хочу рассказать тебе все, что у меня на уме. Но я просто не могу этого сделать, как бы мне того ни хотелось.
Несколько секунд я ничего не говорю, пытаясь понять, куда он клонит. Я понимаю, что это что-то важное, но я просто еще не въезжаю. Наконец за неимением предположений получше я спрашиваю:
– Это касается Двора Вампиров?
– К черту Двор Вампиров, – коротко бросает он. – Мне неважно, чего они там хотят и чего ожидают. И тебе тоже не должно быть до этого дела.
– Мне есть дело до твоего счастья, вот что мне важно…
– Я никогда еще не был так счастлив, как сейчас, – перебивает он меня. – Потому что я сопряжен с тобой. Потому что я король горгулий. Потому что я строю жизнь с тобой и нашими людьми. Ты мне веришь?
– Да, верю, – отвечаю я, сперва помолчав, чтобы полностью увериться в том, что это действительно самый честный и лучший ответ. – Я просто не хочу, чтобы ты о чем-нибудь пожалел.
– О чем я могу пожалеть?
– Может, о том, что мы ошиблись, отдав предпочтение престолу горгулий перед престолом вампиров? – спрашиваю я, когда проходит несколько секунд. – И если это так, то не следует ли нам передумать? Это и есть то, о чем ты не хочешь со мной говорить?
Если это так, я легко могу в это поверить. Как не верить, если я знаю, что Хадсон готов пожертвовать всем ради моего счастья? Разве не может это быть еще одной вещью, от которой он, по его мнению, должен отказаться, чтобы я была счастлива? Еще одним выбором, который он не хочет передо мной ставить, потому что считает, что в таком случае проиграет?
Одна только мысль об этом действует на меня сокрушительно.
– Двор Вампиров – это твое наследие. Если ты хочешь…
– Эта мерзость не мое наследие, – огрызается он.
В его словах звучит такое ожесточение, что я удивленно отшатываюсь.
Он это замечает – ну конечно – и тоже делает глубокий вдох и медленный выдох. И когда начинает снова, его голос звучит безукоризненно любезно, хотя в его глазах все еще горит чуть заметный огонь.
– Мое наследие – это то, что мы с тобой строим вместе, Грейс. Моим наследием будет Двор Горгулий. Моим наследием – нашим наследием – станет наша жизнь, станут наши дети. И если мне хочется сказать Двору Вампиров идти в жопу, то я так и сделаю. Что же касается остального… – Он качает головой и тихо вздыхает. – Что касается всей той хрени, которая происходит сейчас в моей голове, пока я пытаюсь все это распутать… Я не готов так раскрыться перед тобой. Пока не готов и, возможно, не буду готов никогда. Тебя это устроит?
Мне хочется сказать ему, что да, меня это устроит, – но если честно, то я просто не знаю. Нет, мне не нужно, чтобы он рассказал мне все мысли, роящиеся в его голове, но как насчет того, чтобы рассказать хотя бы самое главное? О перестройке Двора Вампиров, о том, как он кувалдой разгромил кабинет своего отца, о том плане, с помощью которого, как он думает, мы сможем как-то скорректировать наши обязанности по отношению к Кругу? Да, мне бы хотелось услышать обо всем этом.
Но тут я начинаю думать обо всем, что Хадсон пережил, чтобы прийти к этому моменту. Он перенес столько боли, столько психологических травм – и, возможно, он никогда не захочет раскрыть это передо мной. Мне придется смириться с тем, что он хочет об этом умолчать. При этом Дворе он прошел через ад – да, в этом был виноват его отец, но к этому приложили руку и все те, кто знал об этом и не попытался прийти ему на помощь.
Вполне естественно предположить, что, когда он думает обо всем этом – о Дворе Вампиров, о своем отречении, о том, что, лишившись предводителя, этот Двор попытается заполучить его обратно, – это бередит его раны. Он долго пытался запрятать свою психологическую травму поглубже, не обращать на нее внимания, строя себя и свою новую жизнь такими, какими он хочет их видеть, но такая травма не может долго оставаться под спудом, и я представить не могу, какую она причиняет ему боль теперь, когда он больше не в силах игнорировать и контролировать ее, как того хотел.
И вместо того чтобы помочь ему справиться с ней, вместо того чтобы просто принять к сведению то, чем он готов со мной делиться, я продолжаю давить на него. Продолжаю давить, желая понять то, что он пока вряд ли понимает сам.
А значит, неправ в этой ситуации не он, а я.
Никто не вправе указывать другому, как и когда он должен справиться со своей травмой и должен ли он пытаться сделать это. Даже если этот кто-то – твоя пара.
– Хватит. – Я подхожу к нему и обвиваю руками его талию. Все его тело напряжено, как будто он готовится к атаке, и мне становится тошно оттого, что ему приходится чувствовать себя так. Тошно оттого, что теперь он ждет атаки и от меня.
– Я не тороплюсь, – говорю я, круговыми движениями потирая его спину.
Он застывает.
– Что ты имеешь в виду?
– Я готова ждать столько, сколько понадобится для того, чтобы ты раскрыл мне эту часть жизни. Я просто хочу, чтобы ты знал – что бы ты ни сделал, что бы ни сказал, что бы ни решил по поводу Двора Вампиров, я поддержу тебя, Хадсон. И этого ничто не изменит.
Он кивает, но не расслабляется, и секунду мне кажется, что этого недостаточно и я к тому же высказала это слишком поздно. Что я слишком сильно на него давила и слишком долго сомневалась. Но тут по его телу пробегает дрожь, его руки крепко обнимают меня, и мне становится ясно, что все у нас с ним будет хорошо.
Остальной мир, может быть, и сгорит, но мы с ним огнеупорны. И в эту минуту мне кажется, что только это имеет значение.
Я хочу сказать ему это, но в дверях стоит Тиола и спрашивает:
– Я могу войти?
– Само собой! – отвечает Хадсон, и ему так не терпится закончить этот разговор, что он прямо-таки шарахается от меня.
– Мама приготовила завтрак, Грейс, – говорит она. – Тебе надо поторопиться, не то он остынет.