Каждые несколько минут Мэйси издает серию звуков, будто пытаясь произнести какое-то заклинание. Всякий раз, когда она это делает, я чувствую, как меня и остальных охватывает надежда. И всякий раз, когда у нее ничего не выходит, эта надежда тонет под волной разочарования.
Части меня хочется, чтобы она продолжила попытки, хочется думать, что существует какое-то заклинание, способное хотя бы избавить нас от кляпов, если только ей удастся его найти. Я не против того, что меня арестовали. Я даже не против того, что у меня связаны руки. Но этот теневой кляп? Он так меня напрягает, что часть меня хочет, чтобы он просто исчез – и к черту последствия.
Однако как бы мне того ни хотелось, я понимаю, что это довольно слабая надежда. Если бы обычная магия могла пересилить магию теней – самую древнюю на земле, – то нас бы вообще не было здесь. Мы бы давным-давно нашли способ нейтрализовать магию теневого яда, и Мекай был бы спасен.
Однако в конце концов она перестает пытаться издавать звуки. Как и все остальные. Вместо этого мы едем молча, только иногда мыча и кряхтя.
Я сижу, прислонившись спиной к стенке нашей клетки, и, хотя я изо всех сил стараюсь не спать, в конечном итоге я откидываю голову на прохладный металл стенки. И некоторое время спустя чувствую, что мои веки опускаются и все мое тело тяжелеет.
Я пытаюсь стряхнуть с себя сонливость, но в конце концов просто поддаюсь ей и проваливаюсь в дремоту. Ведь если я буду спать, то хотя бы перестану считать каждую секунду, как будто она может стать для меня последней.
Я не знаю, как долго я сплю, но в конце концов просыпаюсь, когда наша колымага останавливается. Мое сердце колотится часто-часто, и я напрягаю слух, пытаясь уловить звук, означающий, что они идут за нами.
Поначалу я ничего не слышу, но затем улавливаю стук ботинок, топчущих гравий возле клетки. Я затаиваю дыхание и чувствую, как все вокруг меня делают то же самое.
Но несколько долгих томительных минут ничего не происходит. Мы просто сидим молча и ждем, гадая о том, что будет, когда двери наконец откроются.
Чем дольше мы ждем, тем больше я напрягаюсь. И чувствую, как напрягаются и остальные, пока напряжение не доходит до такой точки, что я ожидаю, что кто-то из нас вот-вот взорвется.
Но, быть может, в этом-то и суть. Быть может, они ждут, кто из нас психанет первым. И если так, то они хорошо знают свое дело. Потому что с каждой минутой я чувствую, что все ближе подхожу к тому, чтобы психануть.
Мне кажется, дело тут в утрате контроля над органами чувств. Главное не то, что меня заперли, что я оказалась под замком, а то, что меня лишили способности видеть и общаться с моей парой и с моими друзьями.
Да, именно это доводит меня до ручки.
Это заставляет меня задаться вопросом о том, как Хадсон смог выдержать все эти годы в Сошествии, в каменной гробнице, и не сошел с ума. Что касается меня, я вряд ли смогла бы вынести такое хотя бы несколько дней. А что, если бы я была заперта в такой гробнице годы и десятилетия?
Я мотаю головой.
Сделав еще один глубокий вдох, я чувствую, что теперь уважаю его еще больше, чем некоторое время назад, а ведь мне казалось, что это невозможно.
Собственно говоря, я…
Со стороны дверей доносится какое-то царапанье, и я подаюсь вперед, чувствуя, что мое сердце так колотится, будто готово вот-вот вырваться из груди, и напрягая слух. Что же сейчас произойдет?
Еще царапанье, затем слышится лязганье металла о металл.
Шелест голосов.
Скрежет ключа в замке.
А затем двери распахиваются, и нас обдает ледяной воздух.
Глава 66Хорошо связаны
– Вставайте! – рявкает кто-то.
Я пытаюсь встать, но это нелегко, поскольку от долгого сидения в одной позе у меня затекли ноги.
Видимо, другие сталкиваются с той же проблемой, потому что гвардеец продолжает орать на нас. Затем слышится топот ног по металлу. Кто-то поднимается в клетку, чтобы вытащить нас из нее. И судя по количеству топающих ног, их несколько.
Рядом со мной слышится шелест одежды, затем вскрикивает Хезер. Через несколько секунд Иден издает тихое ворчание. Я пытаюсь спросить их, в чем дело, но прежде, чем я успеваю хотя бы замычать, кто-то хватает меня за руки и рывком ставит на ноги.
Теперь уже вскрикиваю я сама, меня толкают к дверям, ноги пронзают тысячи игл, от этого на глазах выступают слезы.
Я не доставлю им удовольствия, не позволю им увидеть, как мне больно, и потому держу рот на замке, когда меня стаскивают со ступенек этой колымаги.
Ступив на землю, я продолжаю идти, пока не натыкаюсь на кого-то. Кажется, это Флинт, потому что спина, в которую я врезалась, шире и тверже, чем у Джексона или Хадсона.
Хезер тихо всхлипывает за мной, и я инстинктивно поворачиваюсь к ней.
– Все будет хорошо, – пытаюсь сказать я, но, разумеется, у меня ничего не выходит.
Гвардеец, сжимающий мои руки, грубо дергает меня.
– Смотри вперед! – рявкает он.
Я хочу сказать ему, что у меня завязаны глаза и я не могу никуда смотреть, но не могу сделать и этого. Поэтому я просто стискиваю зубы и обещаю себе, что, когда мы выберемся из этой передряги, я выскажу все, что думаю об этом. И как бы это ни закончилось – и что бы нам ни пришлось делать в будущем, – я никогда, ни за что никому не позволю связать меня так, как я связана сейчас. Если кто-нибудь попытается это сделать, то я буду сопротивляться изо всех сил.
Нас окружает несколько гвардейцев – я слышу это по звуку то ли ботинок, то ли сапог, когда их подошвы хрустят по гравию. К тому же я слышу несколько разных голосов.
Я пытаюсь определить по этим голосам, сколько гвардейцев нас сторожит, но голоса становятся то громче, то тише, то приближаются, то отдаляются так быстро, что всякий раз, когда мне начинает казаться, что я посчитала всех, оказывается, что я кого-то пропустила. Или посчитала кого-то дважды.
Вообще-то это не имеет значения – ведь мы не собираемся пытаться сбежать теперь, когда мы подошли так близко к Королеве Теней. Но мне все равно хотелось бы знать, сколько стражей нас окружает. Возможно, дело в том, что в глубинах моего подсознания я продолжаю искать способ убраться отсюда, если дела пойдут хуже, чем сейчас.
Мне не нравится, что я никак не могу дать им отпор. Тем более что столько людей, которых я люблю, тоже оказались в этой передряге.
Мы проходим сорок один шаг и поворачиваем направо. Проходим еще сто двенадцать шагов и поворачиваем налево. А затем поднимаемся на семнадцать ступенек, поворачиваем направо и проходим еще сто сорок пять шагов, после чего гвардеец, держащий мои руки, рывком заставляет меня остановиться, сделав это так грубо, что я начинаю бояться, что он вывихнул мне плечо.
– Эй, полегче! – пытаюсь крикнуть я, больше потому, что я в ярости, чем потому, что ожидаю, что он поймет меня – или что ему не плевать. Но это звучит как крик боли, а не ярости, что злит меня еще больше.
И когда он так же грубо снова дергает меня вперед, я, чтобы приободриться, начинаю фантазировать о том, как впечатаю в его мерзкую рожу каменный кулак.
Это приятная фантазия, но еще приятнее мне становится, когда я слышу, как он крякает от боли. Причем два раза.
Я понятия не имею, что с ним произошло – ведь я знаю, что ничего не сделала, – но он вдруг злобно шипит:
– Ты заплатишь мне за это.
Я не знаю, кому он это говорит, но поскольку с тех пор, как мы оказались здесь, он ведет меня, надо полагать, что эта угроза обращена ко мне. И я готовлюсь к худшему.
Вместо этого справа от меня слышится звук мощного удара, за которым следует приглушенное рычание, очень похожее на «отвали». А затем я слышу звуки потасовки и стоны моего стража, который, судя по всему, уже лежит на полу.
И тут я понимаю, что к чему. Хадсон возмутился, услышав мой вскрик боли, и – несмотря на повязку на глазах и связанные руки – позаботился о том, чтобы этого больше не произошло.
Сзади слышатся еще более громкие звуки потасовки, затем топот ног, бегущих к нам. Затем следует тошнотворный звук, как будто кого-то бьют битой или палкой. Бьют несколько раз.
– Перестаньте! – пытаюсь крикнуть я. – Перестаньте! Перестаньте!
Когда это не помогает и звуки ударов не стихают, я бросаюсь вперед, полная решимости заслонить Хадсона от того, чем его бьют.
– Перестаньте! – мычу я опять и получаю сильный скользящий удар палкой по плечу. Я сжимаю зубы, чтобы снова не вскрикнуть от боли и тем самым не привести Хадсона в большую ярость.
Но уже поздно. Он явно услышал, как гвардеец ударил меня, потому что даже с заклеенным ртом он издает такой грозный рев, что я застываю, и, похоже, не я одна, поскольку палка больше не опускается ни на него, ни на меня.
Вместо этого происходит еще одна рукопашная схватка, и палка со стуком падает на пол к моим ногам – и вслед за ней падает тот из стражей, который, судя по всему, размахивал ей.
Кто-то вскрикивает от боли, и сразу же раздаются два громких стона. А затем чье-то тело врезается в стену в нескольких футах от нас.
– Хадсон! – кричу я, боясь, что кто-то только что вырубил его.
Но Хадсон отвечает чем-то похожим на звук моего имени, и меня охватывает несказанное облегчение. Пока я не слышу, как в него врезается что-то еще.
Я снова пытаюсь заслонить его от гвардейцев. Но все двигаются слишком быстро, и, ничего не видя, я не могу сориентироваться. Меня пронзает ужас, все у меня внутри обрывается, на ладонях выступает пот, когда я представляю себе, что могут сделать с Хадсоном эти обозленные гвардейцы.
Я не могу этого допустить, никак не могу. Тем более что он затеял эту драку, чтобы попытаться помочь мне. Но я не знаю, куда идти, не знаю, как ему помочь. Я знаю только одно – что-то должно измениться, иначе ему здорово достанется. Как и всем нам. Потому что с этими стражами шутки плохи.
Я наклоняюсь, собираясь принять обличье горгульи и броситься туда, откуда доносится самый громкий шум, но, прежде чем я успеваю это сделать, все застывают, поскольку где-то неподалеку открывается дверь.