Она подается ко мне и почти вплотную придвигает свое лицо к моему. И я бы погрешила против истины, если бы сказала, что мне не хочется ударить ее прямо по этим губам, накрашенным красной помадой.
– Ну так вот, я никогда этого не допущу.
– У вас нет выбора, – отвечает Хадсон таким ледяным тоном, что по моей спине пробегает холодок. – Мы ни за что не позволим вам уничтожить наших людей из ненависти. Никогда.
Карга смеется, и это один и самых гнусных и мерзких звуков, который я когда-либо слышала, а это немало, если учесть, что большую часть прошлого года я провела стараясь одолеть Сайруса Вегу.
– Думаете, у вас есть выбор? Право же, это почти забавно, – отвечает она и идет к открытой двери камеры.
Я поворачиваюсь к Хадсону и хочу сказать ему, что нам нужно будет попасть в Мир Теней до того, как Королева Теней узнает, что мы потеряли эликсир, но прежде, чем я успеваю произнести его имя, Карга небрежно, стоя за открытой дверью камеры, машет рукой.
Все двери внутри тюрьмы захлопываются, и весь Этериум оглашает лязг металла.
– Вам никогда не выбраться отсюда, – говорит она. – А чтобы вам было веселее… – На этот раз она даже не утруждается, чтобы махнуть рукой, только щелкает пальцами с нежно-розовым лаком на ногтях – и мои друзья падают на пол, истошно крича.
Мэйси стонет и закрывает руками голову, будто защищаясь от ударов, Иден падает на колени с душераздирающим воплем и рыдает, как будто рушится весь ее мир.
Джексон тоже начинает вопить.
Флинт, наоборот, погружается в мертвое молчание, нагоняющее жуть.
А Хадсон… мой бедный Хадсон принимает позу эмбриона и сжимает голову руками.
Сначала я не могу понять, что происходит, но, когда вижу его позу и ужас на его лице, меня охватывает страх. Потому что мне становится ясно, что происходит.
За все время, что я знаю Хадсона, я видела его таким только раз. И это происходило несколько месяцев назад в этой самой камере, когда мы проиграли в игре в русскую рулетку и нам пришлось войти в Каземат.
Глава 103Испорчена до мозга костей
Я смотрю на Хезер и Реми – единственных обитателей камеры, которые не оказались заперты в аду, созданном их собственным разумом, – и понимаю, что оправдался мой худший страх.
Мы трое – единственные, в чьих жилах течет не только сверхъестественная кровь.
– Нет! Нет, нет, нет, нет! – в страхе повторяю я, подбежав в решетке, которая теперь отделяет Каргу от нас. – Ты не можешь сделать это с ними, – ору я, молотя кулаками по прутьям решетки. – Ты не можешь отправить их сейчас в Каземат! Они же ничего не сделали! Они не…
– Сейчас? – перебивает она меня с жестоким смехом. – Опять ты за свое, Грейс. Вечно узко мыслишь. Я отправляю их в Каземат не только на сегодняшнюю ночь. Я распространяю Неодолимое Проклятие на все тюрьму. Они останутся в Каземате навсегда.
– Нет! – кричу я опять, когда Джексон начинает о чем-то умолять какое-то чудовище в его голове. – Ты не можешь так поступить с ними. Не можешь оставить их в таком состоянии. Я сделаю все…
– Мне ничего от тебя не нужно, – злобно шипит она, и ее странные голубые глаза горят жутким светом, когда она делает шаг назад от камеры – и от меня. – Я бы пожелала тебе удачи, Грейс, но, думаю, мы обе знаем, что твой запас удачи исчерпан – наконец-то.
Меня охватывает паника, когда Мэйси начинает истошно вопить. Нет, нет, нет, нет! Это слово звучит в моем мозгу как мантра. Не может быть, чтобы это обрушилось на них. Не может быть.
Меня захлестывает страх, он захватывает меня всю, так что я больше не могу ни думать, ни дышать. Я царапаю свое лицо, скребу ногтями шею, молочу себя кулаками по груди в попытке обуздать паническую атаку. Но мое сердце бьется слишком часто, я дышу слишком быстро, и все мое тело будто облито кислотой.
Я не могу этого допустить.
Я не могу этого допустить.
Я не могу этого допустить.
Нет, нет, нет, нет!
Но это происходит. И я ничего не могу с этим поделать. Ничего не могу поделать, чтобы прекратить их страдания, повторяющиеся снова и снова. Повторяющиеся вечно.
Нет. Пожалуйста, пожалуйста, нет. Все что угодно, но только не это.
Паника во мне нарастает. Она затуманивает мой разум, вызывает сосущее ощущение в животе, а сердце заставляет так колотиться, что мне кажется, оно сейчас разорвется.
– Грейс! – Голос Хезер, громкий и резкий, разрывает окутывающий меня туман. – Грейс, перестань. Ты с этим справишься. Все будет хорошо.
Но ее слова не помогают. Она хватает меня за плечи и трясет, как будто хочет вытрясти из меня панику, – но и это не помогает. Однако благодаря ей в моем внутреннем ужасе все-таки образуется просвет, так что я становлюсь способна секунду подумать.
И этой секунды достаточно, чтобы мне удалось заставить себя дышать и досчитать от двадцати до одного. И прижать руку к металлической решетке, чтобы ощутить холод.
Я сосредоточиваюсь на ощущении холода, на металлическом вкусе крови, которая вытекла, когда я прикусила губу, и на успокаивающих звуках голоса Реми, называющего меня ma chére. И дышу.
Вдох. Раз, два, три, четыре, пять. Выдох.
Вдох. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Выдох.
Это не успокаивает меня полностью – меня по-прежнему терзает страх, – но это успокаивает меня в достаточной мере, чтобы я могла думать. И наконец начать вспоминать.
– Реми, – резко говорю я. – Ты помнишь, что сказал, когда предложил мне сделать эту татуировку? – Я поднимаю руку, чтобы показать тату, которое по настоянию Реми набил мне Викрам, когда мы находились в этой тюрьме в первый раз.
– Я тогда много чего тебе сказал, – говорит он, и в его тоне звучит настороженность.
– Верно, – соглашаюсь я, пытаясь не обращать внимания на затрудненное дыхание Иден. – Но ты также сказал мне, что не знаешь, кем был твой отец, но твоя мать, рассказывая тебе сказки на ночь, бывало, говорила, что от него тебе передалась такая сила, что ты бы мог стереть эту тюрьму с лица земли. Ты это помнишь?
– Да, помню, – отвечает он, и внезапно и его тон, и его взгляд преисполняются решимости.
Я делаю еще один глубокий вдох и медленный выдох.
– Что ж, думаю, что сегодня неплохой день для того, чтобы эта сказка на ночь стала былью, ты не находишь?
– Да, черт возьми, ma chére! – отвечает он, и его новоорлеанский акцент становится еще сильнее.
– Что ж, ладно. – Я поворачиваюсь к дверям камеры, полная решимости сделать все, чтобы помочь ему.
– А ты уверена, что он может это сделать? – шепчет Хезер. – По-моему, он не выглядит достаточно сильным, чтобы…
– Он достаточно силен, – твердо говорю я.
Реми подходит к стене камеры и кладет на нее руку – как раз над нацарапанным схематичным изображением Колдер. Он делает глубокий вдох, затем, закрыв глаза, выдыхает, и… ничего не происходит.
Вообще ничего.
Джексон испускает душераздирающий вопль, от которого нас пробирает дрожь, и Реми стискивает зубы и переносит на стену весь свой вес
И опять ничего не происходит.
От пронзительного вопля Иден у меня мороз идет по коже, и я понимаю, что Реми трудно сосредоточиться. Это понятно. Ему мешают истошные вопли друзей, как будто молящих его о спасении. Если бы он только смог собраться.
И я делаю то единственное, что могу придумать, и говорю Реми:
– Ты же знаешь, что в такой ситуации сказала бы Колдер, не так ли? Она посоветовала бы тебе забыть о том, что все вокруг кричат, – и просто не обращать на это внимания. У всех свои проблемы, и ты тут ни при чем. – Когда он смотрит на меня из-под ресниц, я добавляю: – Она бы сказала тебе просто сосредоточиться на том, чтобы доставить ее в маникюрный салон. У них там появился новый фасон, который ей… – я встряхиваю волосами, как это, бывало, делала мантикора, – смерть как хочется заполучить. Так что поторопись, лады?
Он издает тихий смешок, затем откидывается назад, качает головой, поводит плечами. Затем подмигивает мне и говорит:
– Как ты думаешь, они нарисовали бы на моих ногтях маленьких королевских тиранозавров?
– Ага, одетых в розовые балетные пачки, – невозмутимо отвечаю я.
– Что ж, ладно, – говорит он, растягивая слова. – Считай, что ты достаточно мотивировала меня.
Он с силой хлопает по металлической стене и бормочет себе под нос:
– К черту это место.
Одна секунда, две… и стены тюрьмы начинают дрожать. Пол трясется, двери камер начинают дребезжать на петлях. Но на этом все заканчивается. Стены не рушатся. Потолок не обваливается. Пол не трескается на куски.
Должно быть, Карга отошла недалеко, потому что она неторопливо возвращается к двери камеры и язвительно смеется.
– Ты действительно думаешь, будто то, что построила Богиня Порядка, может быть так легко…
– Ну тогда давайте добавим немного хаоса, верно? – перебиваю ее я, вскинув одну бровь и положив ладонь на плечо Реми.
Я ныряю вглубь себя, хватаюсь за платиновую нить и превращаюсь в горгулью, затем крепко, очень крепко берусь за зеленую нить полубожества – и вливаю в Реми магию хаоса, так что его темно-зеленая магическая сила сливается с моей, ярко-изумрудной.
Он дергается, когда она обрушивается на него. Все его тело начинает мерцать разными оттенками зеленого, когда он совмещает мою магию со своей. И, накопив магию, он выпускает ее во все стороны.
На сей раз пол начинает ходить ходуном, и Карга спотыкается. Я с удовлетворением замечаю, что ехидная улыбка сползает с его гнусного лица.
Но я вижу, что Реми трудно контролировать такую мощь, вижу, что он дрожит, пуская в ход всю смесь магических сил до последней капли. Его магия похожа на ярчайшую звезду в ночном небе, а моя… моя представляет собой чистый хаос. Буйный, голодный и не поддающийся контролю, как бы Реми ни старался обуздать его.
Реми напрягается, стараясь контролировать бушующую в нем силу, и его глаза округляются.
– Ты можешь управлять ей, Реми, – говорю я. – Должен же быть способ ей управлять.