Лишь для нас оседлали. Для нас эти синие кони[93].
Но не раньше ли бега лазоревых этих коней,
Вновь и вновь пробегающих в смене бесчисленных дней,
Нам основу любви заложить было велено небом,
И любовь нас питала своим заработанным хлебом.
Светлый дар и порок… Оба мира их дали векам;
Привязали их, смертный, навеки к твоим торокам.
«Ты мне друг», — звездный мир человеку сказал непритворно.
Коль земля схожа с птицей, то люди — отборные зерна.
Ты покинь эту птицу, ты когти ее позабудь;
Ты над ней возлети и Симургом бессмертным ты будь.
Словно птица, твой дух, твой мессия, — и вольные крылья
Он поднимет над клеткой, и ввысь он взлетит без усилья.
Когти птицы своей отдели ты от клетки, иль ты
Отпусти с нею клетку, чтоб светлой достичь высоты,
Чтобы в край свой родной легкой птицы великая сила
Унесла эту кладь, чтобы птица тебя защитила.
Сени праха минуя, уйдешь ты в безвестную даль;
От твоих заблуждений твою там омоют скрижаль.
И забыть обо всем, что вселенной владело, ты сможешь,
И увидеть все тайны иного предела ты сможешь.
Сможешь встретить пророков и сможешь, вступив на порог,
Полный света, святилища вечный увидеть чертог.
Двух миров две стоянки, над миром оставленным рея,
Ты пройдешь, человек, одного полувздоха быстрее.
Тот, кто глину твою преисполнил таинственных сил,
Тот Каабу души в твое светлое сердце вместил.
Пусть же будет душа только пламенем сердца палима,
Ведь непрочная плоть истлевает быстрее гилима.
Ветер глазу «нарцисса весною дарует сурьму.
Делать мед золотой не дано ль колдовскому уму?
Станет тело, поверь, лишь комками рассыпанной глины.
Но ведь сердце есть сердце. Его раскрывают глубины.
Рабски сердцу служи и взойдешь на возвышенный трон.
Власть найдешь над душою и разум захватишь в полон.
Размягчи свое сердце до мягкости мягкого меха,
Хоть, как мускусу, жесткость для плоти твоей не помеха.
Для одежды своей выбирай только грубую ткань.
По шелкам и узорам о людях судить перестань.
Жесткость кожи! Газелям она украшением служит.
Потому-то для дружбы она утешением служит.
ДОускус держится в жестком. Подумай-ка: будет ли толк,
Если мускус рассыплется. Что ему нежащий шелк!
Коль ты сахар, то помни, что вьюк тебе в странствии нужен.
Вверься ракушке ты, коль в тебе ценность чистых жемчужин.
Будь порою в стенаньях кровавым рубином зари
И затем над зарею рассветом блаженным гори.
Если тяжко трудиться ты станешь под пологом ночи, —
На тебя благосклонные будут направлены очи.
Те достойные люди, что к далям намеченным шли,
Только тяжким трудом достигали желанной земли.
Беды к людям приходят по воле великих пророков,
Есть и в счастье беда. Много в мире нежданных уроков.
Для влюбленных в себя раны тягостных бедствий — бальзам;
Горечь — сладость вина. Это, думаю, знаешь ты сам.
К ценным кладам приводят свирепые, злые драконы.
Что приводит к спокойствию? И беспокойство и стоны.
Со свободной души ты любую откидывай сеть,
Будь горящей свечой, той, которой отрадно сгореть.
Беспокойны заботы, но их не встречай ты с тоскою;
Беспокойны заботы, но все же приводят к покою.
Звездный рок «ад тобой — не всегда преисполнен он зла —
Не завяжет узла, не распутав другого узла.
В том свободном пути, что земные обходит ограды,
Нашей скорби вожатый — всегдашний предтеча отрады.
ПОВЕСТЬ О СОБАКЕ, ОХОТНИКЕ И ЛИСИЦЕ
Жил охотник один. Был он зорок и знал он пути;
Он за дичью любой мог любую пустыню пройти.
Он собаку имел. Буйный бег ее собственной тени
Не догнал бы ее над простором песков и растений.
Были в страхе онагры, пред нею дрожал носорог,
Многомощных оленей сбивала порой она с ног.
И охотнику всюду была она в странствиях другом,
Дни и ночи была к ежечасным готова услугам.
К благодарности, к дружбе, казалось, взывала она —
Охраняла в ночи, днем еду добывала она.
Но подобная льву, скрылась где-то, — и горькие мысли
Угнетали охотника: звери собаку загрызли.
Думал он: на путях, где судьба все имеет права,
Лапа верной собаки дороже кудлатого льва.
Хоть в печали своей он, казалось, утрачивал душу,
Скорбь души он смирил. «Я терпенья, — сказал, — не нарушу».
Он терпенья набрался, хоть был он горяч, и совсем
Он про дичь позабыл; не имел ее и на дирхем.
Ц лисица пришла и промолвила голосом лживым:
«Ты терпенья не знал, почему же ты стал терпеливым?
Я слыхала, охотник, что пес твой прекрасный подох, —
Ты во здравии будь, если пес твой ужасный подох.
Он вчера, говорят, словно лев, поскакал на охоту,
Поскакал и пропал, и тебе он доставил заботу.
На тебя он как будто охотится ныне. Ну что ж!
Верю, месяца два ты печали о нем не уймешь.
Ну, вставай, за жарким ты направься к оленю иль гуру;
Мясо съешь, а дервишу отдай ты ненужную шкуру.
Жирной снедью, о лев, ты недавно питался. Теперь
Мясом жирных лисиц наслаждаться не будешь. Поверь,
В безопасности ты. Твоего не коснулось ли слуха
То, что жир этот — яд, что от жира бывает желтуха?
Ведь собаки уж нет. Ну, к чему твоя верность, к чему?
Ну, к чему твое горе, печали безмерность к чему?»
И охотник сказал: «Ночь, поверь мне, рассветом чревата.
Грусть моя недолга: от восхода она до заката.
И доволен я тем, что живущим известно давно:
И печалям и радостям долгими быть не дано.
Что величье! Что рабство! Идет это все друг за другом,
Все на свете охвачено вечно крутящимся кругом.
Небеса и созвездья в размерном вращенье текут,
Дни удач и невзгод в быстросменном теченье текут.
Хоть мы с сердцем грустим, я и сердце печалиться рады,
Потому что печаль — предвещенье грядущей отрады.
Стал Иосифом волк[94], опускать все ж не стану я вежд.
Я не волк, и своих раздирать я не стану одежд.
Хоть собака исчезла, мне все же, поверишь ли, мнится,
Что придет она с дичью, с тобой очень схожей, лисица!»
Он еще говорил, а уж пыль заклубилась вдали,
И собака мелькнула в клубящейся, в серой пыли.
И затем, обежав два-три раза лисицу, напала
На лисицу собака, подмяла ее и сказала:
«С опозданьем большим, дальний путь одолев, я пришла;
Но ведь знает лисица: как яростный лев, я пришла.
Глянь, в ошейнике я. Лучше веры не сыщешь завета[95].
Глянь, в колодках лиса — не твоя ли уверенность это?»
Если наша уверенность душу к терпенью ведет,
Каждый замысел наш нас всегда к достиженью ведет.
Если прибыль имеешь, уверься ты в прибыли новой,
Эту веру считай всяких дел наилучшей основой.
Если поступь уверенна, день твой не будет пустым;
Если камень уверен, не станет ли он золотым?
Если твердо шагаешь, в пути не изведаешь горя,
Влагу сыщешь в огне, вихри праха поднимешь из моря.
Тот, кто с твердою верой о трудных печется делах,
Помнит щедрость и милость: живущих питает Аллах.
И не станет он мошкой над чьей-либо скатертью, будет
Ко всему благосклонен, и горести он позабудет.
Ты на верной дороге, ты светлых достигнешь дверей.
Божье дело свершай, не горюя о доле своей.
Обратись к величайшему, став у дверей, и участья
Ты проси у него — он податель и бедствий и счастья.
Не вернется никто, эти светлые двери пройдя.
Кто захочет вернуться, благое за ними найдя?
Чтите племя уверенных. Все им известны дороги,
Ведь они — голова, а другие — покорные ноги.
Лишь молитвенным ковриком воду затронут они,