Солнце юности гаснет, и длинные тянутся тени.
Это ведомо всем, — ведь когда удаляется день,
Все, что в мире, бросает свою удлиненную тень.
Чтить не следует тени, как чтут ее заросли сада.
Будь светильником: тень уничтожить сиянием надо.
Эту тень побори, а поборешь — и в этот же день
Твой порок от тебя мигом скроется, будто бы тень.
Что сияет в тени? Чья во мраке таится основа?
Мы в тени трепетанье источника видим живого.
О поднявший колени, в колени склонивший лицо,
В размышленье глубоком себя обративший в кольцо!
Солнце таз золотой на воскресшем зажгло небосклоне,
Чтоб омыть от себя ты свои смог бы тотчас ладони.
Если в этом тазу будешь мыть ты одежду свою,
Из источника солнца в него наливай ты струю.
Этот таз для мытья, на который приподнял я вежды,
Стал кровав, стал не чист от твоей заскорузлой одежды.
От большого огня, что в тебе злые выжег следы,
В сердце жизни твоей не осталось ни капли воды.
Если плоть не чиста и томилась алканием страстным,
Что ж! Не всякое золото может быть самым прекрасным.
Если каждый вешать будет только лишь истину рад,
То с утробой пустой ненасытный останется ад.
Прямота не защита пред холодом иль перед жаром,
Но прямой не сгорает — в аду, в этом пламени яром.
Если будешь кривить, будешь роком подавлен ты злым.
Беспечален ты будешь, покуда ты будешь прямым.
Будь подобен весам, будь в деяниях точен, размерен.
Взвесив сердце свое, в верном сердце ты будешь уверен.
Все крупинки, что ты будешь в жизни бегущей готов
Бросить в мир, их снимая с твоих благородных весов, —
Обретут свое место, и страшное будет мгновенье:
Пред тобой их размечут в грохочущий день воскресенья.
Надо всем, что ты прятал, суровый послышится глас.
Как немного ты роздал! Как много хранил про запас.
Так не трогай весов — все на них указуется строго —
Иль побольше раздай, а себе ты оставь лишь немного.
Стебель розы согнулся, и шип в эту розу проник.
Лишь своей прямотой добывает усладу тростник.
Водрузи прямоту, — это знамя, угодное богу.
И протянет он руки, склоняясь к тебе понемногу.
ПОВЕСТЬ О ЦАРЕ-ПРИТЕСНИТЕЛЕ И ПРАВДИВОМ ЧЕЛОВЕКЕ
Жил властитель один, был с людьми он безжалостно строг.
Словно злобный Хаджадж, издеваться над всеми он мог.
Всё, что ночь порождала, наследуя дню, — на рассвете
Открывалось царю. Все пред яростным были в ответе.
Неким утром к владыке явился один человек.
Был он зорче, чем утро. Учился он долгий свой век
У луны хитрым играм, у зорь — появляться с доносом.
Он, с притворною злобой, горящей во взоре раскосом,
Прошептал: «Некий старец убийцею назвал тебя,
Он сказал, что ты правишь, людей неповинных губя».
И, пугая придворных своим изменившимся ликом,
Царь воскликнул: «Казнить!» И умолк он во гневе великом.
Мат мгновенно постлали, песком весь посыпали мат[108].
Даже дэв, ужаснувшись, бежал бы из царских палат.
В тот же час от юнца старец злое узнал повеленье,
Услыхал он: «Владыка возвел на тебя обвиненье».
Омовенье свершив, в белом саване старец пошел
Во дворец, и пред ним засверкал величавый престол.
Царь, в решениях быстрый, потер свои руки, и очи
Опустил он на землю, и был он угрюмее ночи.
Молвил он: «Я слыхал, что я очень прогневал тебя.
Ты твердишь, говорят, что я правлю, невинных губя.
Ведь известно тебе, что мой суд — мудрый суд Соломона,
Почему ж ты твердишь, что наш край полон плача и стона?
И ответил старик: «Говорил я, о царь, не во сне,
И сказал я не все, что известно доподлинно мне.
Всюду юные в страхе, и в страхе не каждый ли старый,
Городам и селеньям грозят беспрестанные кары.
Все пороки твои я собрал воедино, но я
Только зеркало. Я — лишь неправда и правда твоя.
Ты увидел, что образ, показанный зеркалом, — верен.
Иль сломаешь ты зеркало? Будь и во гневе умерен!
Светлой правды возжаждай, и жажду твою утолю,
Иль на шею мою повели ты накинуть петлю».
И правдивого старца такое бесстрашное слово
Смелой правдой своей образумило сердце царево.
Вспомнил царь обо всем, что свершал он в подвластном краю.
И, застигнутый правдой, он понял неправду свою
И сказал: «С мудреца скиньте саван! Парчовым халатом
Вы его облачите, парчу напитав ароматом».
И в царе с той поры пламень гнева и злобы утих,
Справедливым он стал, вспомнил подданных, пекся о них.
И правдивого слова никто не скрывал, и невзгоды
Не томили правдивых, и мирные начались годы.
Ты не бойся погибнуть. Правдивым ты будь до конца.
Побеждает правдивый по воле благого творца.
Если будет правдивость всегдашней твоею повадкой,
Много горького скажешь: ведь правда не кажется сладкой.
Если к речи правдивой сердца ты захочешь привлечь,
Вседержитель поддержит твою благотворную речь,
Знай: сияние правды душой Низами овладело,
И великою правдой его озаряется дело.
РЕЧЬ ПЯТНАДЦАТАЯПОРИЦАНИЕ ЗАВИСТНИКОВ
Небосвода завесу раздвинувши, некий игрок
К беспрестанной игре принуждает находчивый рок.
Весь в цимбалах ковер, плясунов же, как видно, не стало.
В море — жемчуга тьма, да ловцов многоопытных мало.
В небе сонмы дирхемов и много мечей и венцов.
Ниспослать их тебе небосвод благосклонный готов.
Если сильной душой пожелал бы ты крыл Гавриила,
Их тебе подарила бы дивная, высшая сила.
У нее столько кладов, что сколько бы ты ни унес,
Будет взорам казаться: их отблеск лишь только возрос.
К дивным тайнам иди и дорогу осматривай строго.
В дверь кольцом постучи, ведь за нею прекрасного много.
Этот в яхонтах путь, камень мудрости блещет на нем.
Всё ты должен постичь, озаренный волшебным огнем.
Тут в руке дерзновенной калам обломился, — и стали
Все сокровища тайной: их синие ткани застлали.
Но в потайном саду каждый миг новый видится плод.
Он прекрасней прекрасных, он дивного лада оплот.
Нить горящих сердец, что в жемчужнице этой зардели, —
Ожерелье, что пламенней многих иных ожерелий.
Те, что шествуют здесь, что проходят один за другим —
Умудренней премудрых. Кого приравняем мы к ним?
Разум в мысли влюблен, на него не подействуют чары
Юных лет, и его не смутит долголетием старый.
Говорят, будто камень, когда ему много веков,
Может яхонтом стать, но иных я знавал стариков.
Чем старее они, тем настойчивей; все им помеха.
Громогласны они, как в горах многократное эхо.
Хоть ты им и знаком, но когда им подашь молоко —
«Яд, — воскликнут он, — умерщвлять этим ядом легко!».
Мало старых, что в новом отрадные чувствуют чары.
К молодому сочувственно редко относится старый.
Новой розой любуются: это отрада очей.
Старый шип только ранит. Чей взор он порадует? Чей?
Молодой виноград исцеляет глаза. Только стоны
Змеи старые вызовут: это не змеи — драконы.
Благотворные мысли, чье место — сосуд головы.
Старый мозг отвергает. Они ему чужды. Увы!
Те, что книги прочли, где созвездьям чертились дороги, —
Календарь устарелый. Указ их не надобен строгий.
Много старых собак, что прожорливей львов, и они
Рвут газелей на части. Господь, нас от них сохрани!
Коль на старых волков взор незлобный бестрепетно бросив,
Я спокойно стою, ты скажи: «Появился Иосиф».
Что удар стариков! Это робкий, не сильный удар.
Но виновен ли я, что огонь во мне дышит и жар?
Если юность — познанье, и если в ней много раздумья,
То не скрыто ли в ней также буйное пламя безумья?
Вижу много жасминов. О ложь их седой белизны!