Но любые пороки готовы приметить тотчас.
В море много всего, но ничто не ценнее жемчужин:
Если есть добродетель, иной уж прибыток не нужен
Для слепого что капля — могучего Тигра струя,
И нога саранчи тяжеленька для лап муравья.
Двое-трое скупают пороки, о почестях споря, —
И порочный и праведный с ними натерпятся горя.
Сами в прахе они и душою чернее, чем прах,
Горше всех огорчений, что носим мы в наших сердцах
Станут дымом, едва до чьего-либо носа достанут,
Лишь увидят светильник — и ветром немедленно станут.
Посмотри ты на мир, на устройство его посмотри:
Кто в нем знатные люди, имущие власть главари?
Двое-трое порочных живут на позорище веку, —
И наш век, и я сам через них превратился в калеку.
Только я — как луна, не разрушишь мою полноту:
Мне ущерб нанесут — от ущерба еще возрасту.
Пусть хлопочут вовсю, только шахматы — трудное дело,
Вряд ли их плутовство небосвод обыграть бы сумело.
Хоть свежа моя речь, хоть духовного сада влажней, —
Словно спутники Ноя, хулители реют над ней.
Знамя Хызра, развейся! Зови нас на поприще боя,
На священную брань! На неверных — с молитвами Ноя!
Что мне их нечестивость? Что сердцу поступки дурных?
Пропади, мое сердце, лишь только вспомянешь о них!
Нет предела их злу, их проступкам не видно скончанья, —
Пусть же голосом громким мое им ответит молчанье!
Много стука в ларце, но жемчужина в нем лишь одна.
А наполнит он чрево — и будет в ларце тишина.
Громко булькает жбан, коль наполнена лишь половина.
А наполнится весь — и безмолвствует звонкая глина.
Если знания полон твой разум и ясности — дух,
Откажись от речей, превратись осмотрительно в слух.
ПОВЕСТЬ О СОЛОВЬЕ И СОКОЛЕ
Куст едва лишь зарделся весенним цветением роз,
Соловей неожиданно соколу задал вопрос:
«Ты все время безмолвен, ты самый из птиц молчаливый, —
А в игре победил! Почему же такой ты счастливый?
Только начал дышать, а уста уж безмолвьем связал,
Не случалось того, чтоб ты доброе слово сказал.
Ты живешь у султана Санджара, и дни твои сладки.
Утоляя свой голод, ты грудку когтишь куропатки.
Я же столько богатств в рудниках сокровенных таю,
Из-за пазухи вмиг сто жемчужин зараз достаю[134], —
Почему ж за червями гоняюсь я целыми днями
И жилище мое на ветвях между злыми шипами?»
Умный сокол ответствует: «В слух целиком обратись.
Молчалив я, как видишь, — молчанью и ты научись.
Знай, в житейских делах понемногу я стал господином:
Сотню делаю дел, но ни с кем не делюсь ни единым.
Уходи же! Тобой соблазнительный мир овладел.
Ты не делаешь дела, — болтаешь о тысяче дел[135],
Я живу для охот, я у шаха сижу на перчатке,
Если голоден, грудку я горной клюю куропатки.
Ведь ты весь обратился в трескучий язык, соловей, —
Так живи на колючках и ешь с голодухи червей!»
Если, чтя Фаридуна со славой его несказанной,
Возглашают хутбу, кто же слушает гром барабанный?
Если утро всего лишь — пронзительный крик петуха,
Это разве лишь на смех, и шутка такая плоха.
Наш о помощи крик небосводу внимать не угодно,
От его же кольца ни одна голова не свободна.
Не болтай о великих стихах, повторяй их в уме,
Или, как Низами, ты окажешься тоже в тюрьме.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ КНИГИ
О писец, да пошлет тебе доброе утро аллах!
Вот я узником стал, как перо у поэта в руках.
Этот род стихотворства превыше небесного свода.
Дал стихам мой калам все цвета, что являет природа.
Я алмазы расплавил, единым желаньем горя,
Коль не сделать кинжал, то хоть ножик сковать для царя.
Ибо в камне таилась руда для меча моих песен,
И кузнечный мой горн был для дела великого тесен.
Если б небо послало мне счастье, простив за грехи,
То полжизни своей не истратил бы я на стихи.
Сердце мне говорит, что я грех совершил в самом деле:
Под каламом моим этой книги листки почернели.
Здесь шатер новобрачных, и все, что таится внутри,
Под пером заблистало за три иль четыре зари.
Вот шашлык из ягненка — что ж дым ты глотаешь и ныне?
Что ты в вяленом мясе находишь, в сухой солонине?
Так иди же и сделай неспешность своим ремеслом,
А начнешь размышлять — размышляй с просветленным умом.
Если в слове моем отойти от добра — искушенье,
Это слово рукою сотри, я даю разрешенье.
Если поднял я стяг, где не истина знанья, а ложь,
То и слово мое, и меня самого уничтожь.
Если б я полагал, что мои сочинения низки,
То по всем городам я не слал бы в подарок их списки.
Стихотворчеством скован, я в этой сижу стороне,
Но все стороны света охотно покорствуют мне.
И сказало мне время: «Ведь ты не земля, — подвигайся!
Что бесплодно лежишь, как в пустыне земля? Подвигайся!»
Я сказал: «Сокровеннейшим, девственным мыслям моим
Не в чем выйти: по росту одежды не сделали им.
Есть лишь полукафтан, до колен он доходит, не боле,
Потому-то они на коленях стоят поневоле.
Им бы надо украсить нарядной одеждою стан,
Встать им было б прилично, забыли бы полукафтан».
Молодой или старый, в одном все окажутся правы:
Ничего до сих пор не добился я — разве лишь славы.
Ни волненья толпы, ни червонцев не вижу за труд, —
Знай торгуй на базаре! Добьешься ли большего тут?
Как петлею Гянджа захлестнула мне шею, однако,
Я, хоть петель не плел, покорил все богатства Ирака.
«Эй ты, раб! — этот крик повсеместно был поднят людьми. —
Что еще за Гянджа? И откуда и кто Низами?»
Богу слава за то, что дописана книга до точки
Прежде, нежели смерть отказала в последней отсрочке.
Низами эту книгу старался украсить как мог —
В драгоценных камнях утопил с головы и до ног.
Благодатно да будет, что щедрую россыпь жемчужин
Подношу я царю, что не менее с щедростью дружен.
Книгу птица пера в высоту от земли вознесла,
Над бумагою птица раскрыла два легких крыла,
Головою ступая, жемчужины с губ расточала:
О сокровищах тайн драгоценную книгу кончала[136].
Эту книгу пометить, чтоб верно судить о былом,
Надо первым рабйа и двадцать четвертым числом[137].
Пять веков пролетело со времени бегства пророка,
Года семьдесят два ты прибавишь для точности срока.
ИМЕНА СОБСТВЕННЫЕ И СЛОВА, ТРЕБУЮЩИЕ ПОЯСНЕНИЯ
Аббаса потомки — династия Аббасидов, халифов (духовных глав всех мусульман), правившая обширным государством с центром в Багдаде с середины VIII до середины XIII в.
Абджад — особый порядок арабского алфавита, в котором каждая буква имеет цифровое значение (например: алиф =1, ба = 2, джим = 3, даль = 4 и т. д.).
Авраам — библейский пророк, который упоминается также в Коране.
Адам — библейский «первый человек», который в представлении мусульман был также первым пророком на земле.
Аджам — неарабские страны, находившиеся под властью халифата. Главным образом Иран.
Азра — героиня поэмы «Вамик и Азра» — повести о двух влюбленных.
Айван — терраса, портик дворца, открытая приемная.
Али — четвертый «праведный халиф» после «пророка» Мухаммеда, связанный с ним родственными узами.
Алиф — первая буква арабского алфавита, пишущаяся в виде вертикальной черточки; синоним стройности и прямоты.
Алоэ — благовонное дерево, которое сжигали в курильницах.
Альмагест — сочинение древнегреческого географа Птолемея.
Ахмед — одно из имен пророка Мухаммеда.
Аяз — фаворит султана Махмуда Газневи (XI в.).
Ба — буква арабского алфавита; пишется в виде горизонтальной изогнутой линии с точкой внизу.
Бахрам — планета Марс.
Бахрам Гур