В покаянный цветник благовонье твое пролилось,
И лишь пыль твоей улицы — сахар адамовых роз.
Лишь по воле твоей роз раскаянья сердце вкусило.
Так раскаялись розы, что сахаром их оросило.
Мяч покорности богу в предвечности был сотворен,
На ристалище сердца посланником брошен был он.
Был Адам новичком, — с чоуганом еще незнакомый,
Мяч он клюшкой повел, этой новой забавой влекомый.
Но когда его конь устремился пшеницу топтать,
Мяч пришлось ему бросить и в угол ристалища стать.[34]
Ной живою водой был обрадован, мучась от жажды, —
Но изведал потоп, потому что ошибся однажды.
Колыбель Авраамова много ль смогла обрести? —
Полпути проплыла и три раза тонула в пути[35].
Лишь Давиду стеснило дыханье, он стал поневоле
Низким голосом петь, как певать не случалось дотоле.
Соломона был нрав безупречен, но царский удел
Лег пятном на него, и венца он носить не хотел.
Даже явное видеть Иосиф не мог из колодца, —
Лишь веревку с бадейкой, которой вода достается.
Хызр коня своего повернул от бесплодных дорог,
И полы его край в роднике животворном намок.
Увидал Моисей, что он чаши лишен послушанья,
И о гору «Явись мне» сосуд он разбил упованья[36].
Иисус был пророком, но был от зерна он далек,
А в пророческом доме не принят безотчий пророк.
Ты единственный смог небосвода создать начертанье,
Тень от клюшки один ты накинул на мяч послушанья.
На посланье — печать, на печати той буквы твои.
Завершилась хутба при твоем на земле бытии.
Встань и мир сотвори совершеннее неба намного,
Подвиг сам соверши, не надейся на творчество бога.
Твой ристалищный круг ограничен небесной чертой,
Шар земной на изгибину клюшки подцеплен тобой.
Прочь ничто удалилось, а бренность не вышла на поле, —
Так несись же, скачи — все твоей здесь покорствует воле!
Что есть бренность? Из чаши похитит ли воду твою?
Унести твою славу по силам ли небытию?
Ты заставь, чтоб стопа небытья в небытье и блуждала,
Чтобы бренности руку запястие бренности сжало.
Речь дыханьем твоим бессловесным дана существам,
Безнадежную страсть исцеляет оно как бальзам.
Разум, вспомоществуем твоим вдохновенным уставом,
Спас нам судно души, погибавшее в море кровавом.
Обратимся к тебе, обратясь к девяти небесам,
Шестидневный нарцисс[37] — украшенье твоим волосам.
Наподобье волос твоих мир всколыхнется широко,
Если волос единый падет с головы у пророка.
Ты умеешь прочесть то, чего не писало перо,
Ты умеешь узнать то, что мозга скрывает нутро.
Не бывало, чтоб буквы писал ты своими перстами[38],
Но они никогда не стирались чужими перстами.
Все перстами сотрется, лишится своей позолоты, —
Только речи твои не доставили пальцам работы.
Стал лепешкою сладкою прах из-под двери твоей,
Улыбнулись фисташкою губы, кизила алей.
Хлеба горсть твоего на дороге любви, по барханам,
Это на сорок дней пропитанья — любви караванам.
Ясный день мой и утро спасенья везде и всегда!
Я у ног твоих прах, ибо ты мне — живая вода.
Прах от ног твоих — сад, где душа наполняется миром,
И гробница твоя для души моей сделалась миром.
Из-под ног твоих пылью глаза Низами насурмлю,
И попону коня на плечо, как невольник, взвалю.
Над гробницей пророка, подобной душе беспорочной,
Поднимусь я как ветер и пылью осяду песочной.
Чтобы знатные люди из праха могли моего
Замешать галию и на голову вылить его.
ПРОСЛАВЛЕНИЕ ЦАРЯ ФАХРАДДИНА БАХРАМШАХА СЫНА ДАУДА
В этом временем созданном мире, как точка в кругу,
Пребываю я пленным и с центра сойти не могу.
С ног мне пут не сорвать. Я твоей добротой обеспечен.
Я под сенью твоей, сам же фарром царей не отмечен.
В прах сыпучий земли я ногами глубоко залез,
Между тем мои руки — в суме переметной небес.
С головою склоненной я шел размышлений тропою,
Молча шел со склоненной до самых колен головою.
Пролилось на колени сиянье лица моего,
И зерцалом души они стали от света его.
Был я мыслями весь погружен в созерцанье зерцала,
А зерцало очей окружающий мир созерцало, —
Не блеснет ли зерцало иное, сияньем маня,
Не сверкнет ли откуда нежданный огонь для меня?
И лишь только мой разум, прийти к заключенью способный,
Мир вокруг обежал и разведкой проверил подробной,
Между разумов высших мой разум увидел царя,
Раздающего саны, живущего благо творя,
Шаха с дланью победной, счастливой звездой всемогущей,
Мира розовый куст, под лазоревым сводом цветущий,
В Хызре дух Александра, суждений прозрачный родник,
И вождя звездочетов, что в смысл Альмагеста проник.
В нем первейшую цель мои очи сейчас же узрели,
В нем, к кому обращается стих, именуемый «Цели»[39].
Чей венец — небосвод, чьей печатью владел Соломон.
Мудрый царь Фахраддин, слава мира и гордость времен!
Он рожден от Давида, и стало для сына законом,
Чтоб его самого величали царем Соломоном[40].
Стяг Исхака высоко его иждивением взвит,
Если есть ему враг, то единственно — исмаилит.
Все пределы земли восхищает не знающий страха,
Центр небесных кругов, тот, что именем горд Бахрамшаха.
Он — и тот, осененный Бахрамом и тоже Бахрам,
Ловчий, бивший онагров, онагром же прозванный сам[41].
Им кичатся владыки, затем, что он прочих могучей,
Он — прославленный веком знаток наивысшего лучший.
Трон султанов он занял и занял халифов престол,
Одолел византийцев, абхазцев к покорству привел.
Из живущих людей справедливостью самый богатый,
Самый щедрый из щедрых, пытливостью самый богатый.
Небосвод — твоя вера, державство — звезда в небесах,
Не жемчужница ль царство, те жемчуг ли — ног твоих прах!
Он ручей, он и море, в них рыб и жемчужин немало,
Нет прозрачней ручьев и обильней морей не бывало.
Этот ртути источник по длани его наречен[42],
Как и ртуть, постоянно бежит и колышется он.
Тот смеющийся лал, украшающий пояс пророка[43],
В пояс горний попав, поднимается лалом с востока.
С ним затеять борьбу не захочет никто никогда, —
Из окна голубого на дерзкого грянет беда.
Колокольчика звоном литавру небес он расколет
И сосудец луны — только дунуть в него соизволит!
Сердце весело в нем, зачинает он ладно дела,
Человечен душой, завершает изрядно дела.
Щедрость — чаша твоя, с нею кравчий — рука нераздельна, —
Век в ней будет вино, ибо шахова жизнь беспредельна.
Благородство людей и деяния их — от тебя.
Свет у мира в очах, все сияние их — от тебя.
Дар за даром, победы у неба берешь без опаски,
Сразу девять утроб тяжелы от одной твоей ласки.
Уши рыб, что внизу и вверху, рады створками стать
Тех прекрасных жемчужин, что будут твой меч украшать[44].
Ясный месяц, что ночью свой меч над землею возносит,
Только меч свой завидит — и щит, опозорившись, бросит.
Меч твой светлый — струя, что как воды Евфрата чиста,
Ею разлит сосуд, где врагов твоих жизнь налита.
Тот, кто гневом затоплен твоим, упоенный покоем,