Миша не врал. После того, как работа была завершена, шеф налил Мише стакан коньяка, а секретарша Лидочка игриво поцеловала его в щеку.
Ангел задумался.
— Плохо дело, — сказал он.
— Да чего уж там!.. — Мишка безнадежно махнул рукой.
Он вздохнул в очередной раз и, сгорбившись, побрел прочь. Небожитель почесал могучей пятерней нимб над головой. Он смотрел вслед своему спасителю, пока тот не скрылся за углом гаража.
Ангел стал на колени и протянул руки к небу.
— Господи, — попросил он, — понимаю, что нельзя, но может быть, хотя бы на один час можно?.. А, Господи? Только на один час!..
Ангел снова почесал нимб.
С неба полетели первые капли дождя…
Еще в прихожей Мишка попытался изложить жене Лене причину своей задержки. Его речь была крайне неубедительна и бессвязна. Но, к удивлению Мишки, жена только мягко улыбалась в ответ и в знак согласия кивала головой. Потом Лена вытерла со щеки мужа чужую губную помаду и нежно поцеловала его в нос.
— Ужинать будешь? — мягко спросила она.
— Буду… — почему-то шепотом согласился пораженный Мишка.
За столом Мишка снова возобновил свой по-идиотски длинный и запутанный монолог. Лена продолжала ласково улыбаться и не отрывала от лица мужа восхищенного взгляда.
— Ты, наверное, устал, любимый, — в конце концов, перебила она. — Иди, ляг на диван и посмотри футбол. Я приготовлю кое-что на завтра, закончу стирку, вынесу ведро с мусором и приду к тебе.
Мишка чуть было не подавился котлетой. По-прежнему ничего не понимая, он машинально кивнул головой, встал и направился в зал.
Лена смотрела вслед своему мужу восхищенными глазами и была готова заплакать от счастья. Над головой ее непутевого мужа неземным, золотистым светом сиял нимб святого…
Легкость трагической нотки в юмористическом рассказе можно сравнить с невесомостью воздуха, которым мы дышим, а видимость с прозрачностью того же воздуха, но разве от этого воздух нам менее нужен?.. И потом, когда мой писательский «юмористический период» был закончен, на смену легким и веселым текстам пришли серьезные, привычка искать некую трагическую нотку все-таки осталась. В сущности, это было даже не привычкой, а… не знаю… наверное, желанием докопаться до самой-самой сути вещей, что ли?..
…Если честно, то в данный момент я чувствую себя довольно неуютно. Я старательно ищу нужные слова и мне очень трудно находить их. Наверное, именно в этом причина моего многословия, а еще в том, что я поставил перед собой попросту неразрешимую задачу. С другой стороны, я неплохой рассказчик и отлично знаю, что для того, чтобы текст получился интересным, нужно поставить перед собой именно такую задачу — не-раз-ре-ши-му-ю. Для этого я и привел как пример крохотный рассказик «Почти святой». Разве задача ангела помочь своему спасителю и успокоить жену не кажется неразрешимой?.. Кстати, ангелы имеют право показываться людям только в самых экстренных или критических случаях. А случай в рассказе, не смотря на всю свою наивную трагичность — просто бытовой. И пока автор не поймет эту неразрешимость и трагичность все остальное — потом. Потом ты будешь играть в слова и смыслы, будешь отшатываешься и приближаться к цели повествования и только потом, найдя нечто парадоксальное, найдешь и решение главной задачи. Это, в общем-то, довольно простой алгоритм писательства, но в «Солдате, рассказавшем неправду» моя задача долго казалась мне и в самом деле по-настоящему нерешаемой…
Снова вернемся к смыслу текста: солдат, прошедший Великую Войну, спустя двадцать три года, рассказывает о ней ложь. Ему никто не верит, потому что ни один человек, даже десятилетний мальчишка, не может согласиться с его неправдой. Рассказчика никто не останавливает. Он говорит быстро, вдохновенно и у него горят глаза. Я видел, как мой отец, который сидел напротив рассказчика, опустил глаза, а мама, которая стояла у двери, вдруг стала рассматривать свои руки. Мои родители были явно смущены. Наверное, солдат понимал, что ему не верят, но и это не остановило его.
А почему не остановило? И не отказывает ли здравый смысл сейчас самому автору, если он снова — уже в который раз! — возвращается к этой теме?
… Мы все знаем, что такое мифы и легенды. Миф не привязан ни к месту действия, ни ко времени, а легенда это, как правило, домысленное реальное событие или действительное лицо, которому приписываются какие-то подвиги. Как они рождаются?.. Кто-то кому-то что-то когда-то рассказал… И нет никакой гарантии, что первый из этих «кто-то» все не выдумал, а второй не преувеличил услышанное. Миф или легенда могут оказаться красивыми, но пустыми. Но услышав их, кто-то только пожмет в ответ плечами, а кто-то, например, как полупрофессиональный археолог Шлиман поедет искать Трою. Кстати говоря, некоторые ученые не без оснований полагают, что древняя Троя легко уместилась бы на площади равной двум футбольным полям, ведь число ее жителей не превышало шести тысяч человек. То есть, Троя была всего лишь деревней в тысячу дворов, а не могучим городом. Тогда что же описывает Гомер, эпическую войну или драку двух хулиганствующих сельских группировок? Но тогда почему легенда, созданная Гомером, пережила уже почти три тысячелетия?..
Тут хочется спросить: может быть, дело все-таки не в размерах Трои, не в мере правдивости самой легенды, и даже не в том, что именно происходило когда-то с этим небольшим поселком, а в том, что совершалось внутри самого человека? Почему легенда Гомера не умерла и спустя тысячелетия, в нее поверил Шлиман? Позволю себе предположить, что тогда, во времена Гомера, в человеке впервые прорезались зачатки цивилизованности, и они, не смотря на свое внешнее варварство, уже не были случайными. В данном случае я рассматриваю цивилизованность как победу над исторической человеческой немотой. Человек впервые заговорил с богами, боги стояли рядом с ним и отвечали ему…
… Мой отец не воевал в Отечественную. Те, кто родились в 1928 году не были на фронте. Наверное, именно поэтому мой отец любил слушать рассказы о той Великой Войне. Он часто приглашал домой фронтовиков и они — за выпивкой, конечно, — что-то рассказывали ему. Я, восьми-девяти-десяти-одиннадцатилетний мальчишка, вертелся рядом и кое-что запомнил.
Что меня удивляло больше всего так это то, что фронтовики почти ничего не рассказывали о боях, атаках и о том, как они мужественно отбивали атаки немецких танков швыряя в них связки гранат. Чаще всего эти рассказы были… не знаю, как сказать?.. чем-то уж совсем безобидным. Например, я запомнил, как один гость отца долго рассказывал ему о том, как они пробовали прострелить рельс из обычной винтовки. Бронебойная пуля не брала его, крошилась, а простая, пусть и не без труда, пробивала навылет. Фронтовик рассказывал, как они упорно ставили рельс «на попа», а он почему-то постоянно падал. Он смеялся и говорил о том, как они (двадцатилетние ребята) чуть не подрались, ведь каждый из них точно знал, как именно нужно было поставить рельс так, чтобы он не терял свою устойчивость. Мнения были самые разные и не было ни одного похожего.
Отец спросил, почему они просто не стреляли в лежащий на земле рельс.
Фронтовик смутился. Он многое забыл и все то, что касалось небоевой обстановки (то есть все то, что не несло непосредственной угрозы жизни), его память сохранила только как… снова не знаю… как что-то забавное, что ли? Может быть, именно поэтому многие фронтовики, рассказывая о войне, улыбались… Они упорно находили что-то забавное в, казалось бы, несущественных (явно додуманных только теперь!) бытовых мелочах и — к моему пацанскому возмущению — упрямо молчали о своих подвигах. Возможно, врачи-психологи назовут такое свойство человеческой памяти «защитной реакцией психики», а я вижу в этом хотя и похожее, по сути, но все-таки немного другое — стремление живого существа выйти из привнесенного в него извне мира насилия. Особенно сильно это было заметно у тех, кто так и не стал солдатом в полной мере, у тех, кто не огрубел до бесчувствия и чей подвиг — главный подвиг! — был в том, что он преодолевал свой животный страх, а затем нравственный порог. Он вступал на территорию беспощадной войны с иными нравственными законами о которых ему не рассказывали родители и которые он не учил в школе…
Много-много лет спустя, когда я взялся за этот текст, я все-таки нашел ответ на вопрос почему солдаты ставили рельс вертикально. Кое в чем помогла память, а кое-что подсказала простая логика. Ответ примерно такой: рота молодых солдат шла к передовой. Неподалеку от разбитого моста командир объявил привал — саперы еще не закончили строительство понтонной переправы, и переход через реку откладывался на несколько часов. У солдат был спирт — они уже воевали и у них были кое-какие трофеи. Человек десять молодых ребят скрылись от строгих командирских глаз и «дерябнули» по пятьдесят грамм. Больше было нельзя, за большее могли наказать. Потом они нашли рельс, отброшенный от моста взрывом.
Почему они пытались поставить его вертикально? Потому что, если бы рельс лежал на земле, было бы труднее попасть в перемычку между верхом и низом рельса. Если стать слишком далеко от рельса — можно было легко промахнуться, а если слишком близко — линия прицеливания становилась слишком крутой, и пуля попадала бы в рельс не под прямым углом. Кроме того, рельс вероятно изуродовал взрыв, он не сохранил свою прямизну и, лежа на земле, он не представлял собой хорошую цель. А еще мешал снег на земле, ведь шел январь сорок пятого года. Наверное, солдаты пытались прислонить рельс к деревцу, столбу или просто вбить его в землю. Может быть, кто-то, давясь от смеха, предлагал опереть рельс на спину старшины или подбросить его в воздух, как тарелочку для охотничьей стрельбы. Это была игра и ребята просто дурачились… Они смеялись, перестали думать о войне, но это не было нарушением устава, в котором не было ни строчки о стрельбе в рельс. Да, могли налететь немецкие самолеты, но кто-то все-таки наблюдал за воздухом и итог этого налета совсем не зависел от итогов стрельбы по рельсу. Командир роты смотрел на забаву «молодняка» сквозь пальцы, у командиров взводов тоже были свои дела и ребят никто не пытался остановить. Те из солдат, что были постарше, спокойно наблюдали за забавой «молодняка», кто-то ел, кто-то пытался написать письмо домой, а кто-то попросту перематывал портянки.