ов девочка обходила Муську стороной, останавливалась возле какой-нибудь палатки и молча ждала… Она ждала, что к ней подойдут и наконец дадут хлеба.
Примерно через час за девочкой приходила ее мама. Это была молодая, худенькая и крайне перепуганная женщина. Она напряженно озиралась по сторонам, гладила девочку по голове и уводила, прихватив все то, что ей дали — котелок каши, хлеб, немного колбасы или банку тушенки. Мы отлично знали, что у этой немки есть еще дети — мальчики десяти- двенадцати лет — но они никогда не приходили на территорию МСБ. Они ждали маму неподалеку и у них тоже были испуганные, бледные лица…
… Тем вечером старшина Копеечка получил письмо из Новосибирска. Тетка написала, что его младшая дочка Ася осталась жива, что она наконец-то дождалась письма своего папы, что теперь все хорошо и будущей осенью Асенька пойдет в школу.
Оглушенный невероятной новостью старшина смотрел на наши лица так, словно видел их впервые. Уже потом, пытаясь разобраться в этой истории, мы поняли — а точнее, даже почти увидели — как летом 1941 года, в Бобруйске, вслед за уходящим из-под бомбежки эшелоном бежала молодая женщина с тремя детьми. Самую младшую, Асю, она держала на руках. Именно ее женщина и успела протянуть в чьи-то руки. Те приняли девочку и поезд ушел. Жена старшины Копеечки была умной женщиной и опасаясь военной неразберихи положила в карманы детей записки с их именами и тем адресом, куда нужно привести детей, если они потеряются.
Асю не забрали в детдом… Она проехала полстраны и какие-то люди постоянно заботились о ней. Девочку передавали с рук на руки, кормили, искали место для ночлега и однажды в дверь неизвестной квартиры в Новосибирске постучали…
Старшина Копеечка в буквальном смысле потерял дар речи. Он мычал, тыкал пальцем в письмо и в его глазах светился мучительный вопрос: почему я так долго ничего не знал?
— Ну, ты же сам написал тетке совсем недавно, а она не знала твоей полевой почты, — сказала ему Марина Георгиевна. — Вы перед войной с теткой поссорились, наверное?
Старшина на секунду задумался и закивал головой. Мелкие довоенные и бытовые ссоры казались теперь такими крохотными, что о них действительно нелегко было вспомнить.
Старшина обошел со своим письмом весь медсанбат. Да, он все отлично понял, но мучительный вопрос в его глазах не стал меньше. А еще там появилось недоумение и невыразимая боль.
— Марина Георгиевна, он скоро так с ума сойдет, — наконец, не выдержала Оля. — Наш Копеечка похож на внезапно воскресшего святого, который совсем не надеялся, что его вернут к жизни. Нужно что-то сделать.
— Олечка, я не умею лечить святых, — не без сожаления сказала Марина Георгиевна.
— А вы дайте мне ключик от большого железного ящика, и я вас научу, — хитро заулыбалась Олька.
… Вечером я, Оля и Марина Георгиевна утащили старшину Копеечку на «маленький пикничок». У нас была бутылка спирта, колбаса, хлеб и еще что-то совсем уж немудреное. Чтобы нам никто не мешал, мы устроились неподалеку от МСБ на чудесной полянке, похожей на сцену. Муська, конечно, увязалась за нами, но она не любила открытого огня и бродила неподалеку от нашего костерка, наверное, высматривая птиц.
Еще раз расспросив Ольку какие уколы сегодня она делала старшине Марина Георгиевна лично налила Копеечке полстакана спирта. Тот выпил, сморщился и уткнулся носом в тыльную сторону ладони.
— Мишенька, закуси, пожалуйста…
— Миш, колбаски возьми!
— Миш, да выбрось ты свой «ппш», тут наших постов больше, чем осенью немецких грибов.
Наша болтовня была совсем легкой, спирт — крепким и уже через пять минут старшина несмело улыбнулся. Но у него все так же сильно блестели глаза. Даже спирт не смог его избавить от… не знаю… от близости войны, что ли?
Вскоре я вдруг заметила, что Олька как-то странно замерла. Она смотрела за спину мне и Марине Георгиевне и на ее лице было непонятное выражение то ли ужаса, то ли безмерного удивления.
— Девочки, посмотрите!.. — тихо ахнула она.
Мы оглянулись… В шагах пяти от нас стояла хорошо знакомая нам немецкая девочка в празднично-кукольном платьице. На руках она держала нашу Муську. Кошка вела себя спокойно и когда детская ладошка гладила ее по голове, Муська блаженно щурилась.
Олька задержала дыхание и наконец выдохнула:
— Девочки, да ведь война закончилась!..
Вдруг наступила невиданная и великая тишина. Немецкая девочка держала на руках русскую кошку и — да! — мы вдруг поверили, в то, что война закончилась. Потому что Муська никогда не ошибалась в своей непобедимой ненависти.
Но война все-таки ушла… И девочка наконец смогла взять кошку на руки. Я уже говорила, что Муська умела предвидеть очень многое и она первой увидела нашу великую победу.
Потом мы заметили маму девочки. Она снова волновалась за дочку, снова пришла встречать ее и на этот раз с ней были ее мальчишки. Мы позвали их к костру, они сели рядом с нами и ели то, что ели мы…
А потом старшина Копеечка вдруг заплакал. Он закрыл лицо руками, и я видела, как сквозь его пальцы сочится влага… Примерно так же, как сочится кровь из незаживающей раны. Немецкие мальчики смотрели на плачущего русского солдата и когда я хотела положить свою руку на его плечо, Марина Георгиевна остановила меня:
— Пусть поплачет, — глухо сказала она. — Пусть поплачет и тогда, наверное, Мише станет легче. А эти… — Марина Георгиевна кивнула на немку с детьми. — … А эти, может быть, хоть теперь что-то поймут.
Но немецкие дети не знали русского языка. Они жили в другом мире и не могли увидеть уходящий из-под бомбежки эшелон в Бобруйске и бегущую следом за ним женщину с детьми…
… Марину Георгиевну могли бы комиссовать из-за ранения еще осенью 1944 года, после ранения, но она все-таки осталась в действующей армии до конца войны. Удивительно, но в ней не было заметно ничего героического, а если и было что-то такое, что помогло ей пройти через войну, то все было спрятано очень глубоко и… не знаю, как сказать… оно словно было чем-то естественным что ли?.. Ну, как дыхание.
Марина Георгиевна демобилизовалась через неделю после Победы. Я видела, как там, в бане, она срывала с себя форму… А рядом на скамеечке, лежало светлое и воздушное платье.
— Что ты так смотришь? — улыбнувшись, спросила меня Марина Георгиевна. — Я, наверное, сейчас похожа на змею, которая меняет кожу?
— Что вы, что вы!.. — обиделась я. — При чем тут змея? Вы же очень красивая.
— Это ты меня еще совсем чистой не видела, — засмеялась наша бывшая начальница. — А еще без этого (она кивнула на форму) и в простом платье.
После парилки мы сидели на лавочке в предбаннике, и Олька рассказывала нам, как вчера она чуть не подралась с Муськой.
— У нашей коши вообще характер испортился, — доказывала она. — Совсем забыла о дисциплине. Крадет на кухне колбасу и по ночам шляется неизвестно где. Не удивлюсь если узнаю, что она раздает эту колбасу немецким детишкам. На нее прикрикнешь, а она в ответ шипит.
Муська «просочилась» к нам и в баню. Слушая рассказ Ольки, она гордо прохаживалась между тазиками и с самым независимым видом косилась на Ольку.
Марина Георгиевна подозвала Муську. Та охотно прыгнула на лавочку и сунулась головой под ладонь женщины.
— Знаете, девочки, у нас с мужем домик на окраине города есть, — снова улыбаясь заговорила Марина Георгиевна. — Ну, там вишни в цвету, огородик и даже колодец имеется. Как говорится, все бы хорошо, но мне всегда словно не хватало чего-то… А чего именно понять не могла. И кошек я никогда не любила. Правда, это было до войны. Слушай, Мусенька, может быть, мне тебя не хватало, а?
Марина Георгиевна погладила Муську. Кошка тут же выпрямилась и громко мяукнула.
— Поедешь со мной домой? — спросила Марина Георгиевна.
Муська снова мяукнула и на этот раз дважды.
Мы засмеялись… Мне почему-то врезалась в память именно эта картина: смеющаяся Марина Георгиевна, рядом с ней — Муська, а на колышущейся от смеха груди нашей «майорши» — крестик Зои. Я хотела ее спросить о крестике, но… не смогла ни сформулировать вопрос, ни понять, зачем мне нужно спрашивать о чем-то еще.
На крестик не обратила внимание даже наша «комиссарша» старший лейтенант Вика Клюева. Она пришла в баню чуть позже, в компании с санитарками и, наверное, визжала от радости больше всех. Радость великой победы была огромна, неизбывна и ее хватало на всех.
— Жаль только вода немного соляркой попахивает, — сказала Вика. — Но мне разведчики чуть ли не ящик французского одеколона притащили. Слушайте, девушки, теперь я, наверное, буду пахнуть как какой-нибудь французский ловелас, да?
Кто-то из санитарок тут же заметил, что, мол, они все и пошли в баню с Викой только из-за ее манящего запаха.
— А давайте один пузырек на Муську потратим? — предложила Олька.
— Давайте!..
Все тут же с веселыми визгами принялись ловить кошку, и только Марина Георгиевна пыталась защитить ее. В конце концов, Муська снова нашла спасение на ее руках. А чтобы немного успокоить «развоевавшихся» девчонок, нашей коше все-таки пришлось пару раз грозно пошипеть.
— Спокойно, спокойно, пожалуйста!.. — Марина Георгиевна погладила Муську по голове. — Теперь тебя никто не обидит, ведь война уже кончилась.
— Война кончилась! — радостно закричала Вика. — Девочки, ура!..
Тут же грохнуло такое «ур-р-р-ра-а-а!..», что командирский бас за закрашенным белой краской окном с обидой сказал:
— Товарищи женщины, вы визжите так, словно только что Гитлера поймали. А мы тут, между прочим, маршала Жукова ждем.
— Ура маршалу Жукову! — тут же, давясь смехом, закричала Вика.
— Ура-а-р-р-ра-а-а!..
— А подать сюда маршала Жукова и мы сейчас его во французском одеколоне искупаем! — продолжила Олька.
— Ура-а-а-р-р-ра-а!..
Кем мы были тогда?.. В сущности, только детьми. И даже Марина Георгиевна была большой, умной, и все-таки почти девочкой. Но мы сумели пройти через ту страшную войну. А сколько было убегающих от бомбежек поездов и мам пытающихся спасти своих детей?.. Разве такую черную бездну можно приравнять к всего лишь к какому-то миллиарду лет?!..