— Отпустил их? — с надеждой спросил отец.
— Куда же их еще девать-то было? — пожал плечами «Майор». — Обматерил в три наката, еще сверху два экскаваторных ковша нехороших слов насыпал и отпустил.
«Майор» немного помолчал. Закурил и показал отцу глазами на стакан. Тот суетливо потянулся за бутылкой.
— В общем, — продолжил «Майор». — Поскольку перевели меня «на хозяйство», наши ребята в мою каптерку все и тащили. Что бы подсобрать для большой посылки, а потом домой отправить. Обрыдло мне все это горше редьки уже за неделю и так, что я у Егорыча на прежнюю работу проситься стал. Ну, или на фронт… А что, спрашивается?.. На фронте, если разобраться, вот отсюда… — «Майор» постучал себя пальцем по лбу. — Все лишние мысли как помелом выметало.
Но Егорыч только заулыбался в ответ и говорит мне:
— Какой тебе фронт?.. Наши Берлин вот-вот возьмут. Кстати, нашли мы одного человека из того лагеря, помнишь?
Я удивился и спрашиваю:
— Какого человека?
Егорыч поясняет:
— Из лагеря, о котором твой Мишка «Вий» рассказывал. Пусть одного, но все-таки нашли. Других война выбила начисто. Правда, дело уже закрыто и ни как-нибудь, а сверху. В общем, поздновато нашли человека и дергать его мы не будем.
Но я все равно заинтересовался. И, наверное, потому что никак мне легче не становилось. Ни сил не прибавлялось, ни настроения, ни уверенности в себе. По ночам — одни кошмары, днем в сон от слабости клонит, а тут еще и работка эта сволочная — возле чужого барахла топтаться.
Но главное, все-таки, мысли… Подхватит меня тьма и несет черт знает куда. Например, я тех двух солдат, которые из-за чемодана подрались, часто вспоминал и словно с разных сторон их рассматривал: то спокойно и чуть ли не с улыбкой, мол, чего с дуру люди не наделают; то злился на них и тогда мне совсем худо становилось. Словно подтверждали они что-то из «философии» Мишки «Вия» о звериной правде жизни, пусть и неумело, даже наивно, но все-таки подтверждали.
Как-то раз сижу в своей «каптерке» и бездумно спички на столе рассматриваю. То «ежика» из них выложу, то птичку какую-нибудь… А потом взял две, серные «головки» им отломал, одну покороче сделал и в крестик их сложил. Смотрю на него, и такая великая жалость меня вдруг за сердце взяла, что… стыдно признаваться, слезы по щекам потекли. Всех на свете людей я в ту минуту жалел, даже немцев немного, особенно из гражданских… Прав был тот священник, который о великой слабости говорил, есть в ней какой-то удивительный и светлый смысл. Не напряженный, что ли?.. Глаза этот смысл не слепил, не мучил и по живому не кромсал… — «Майор» потер ладонями лицо. — Это не объяснишь даже… Таких слов еще не придумали, потому что невесомое — не взвесишь, а невидимое — не опишешь. Словно внутри меня человек сначала на коленях стоял и землю рассматривал, а потом стал медленно поднимать глаза к небу…
Я суровой ниткой крестик из спичек перевязал, в целлофан завернул и в нагрудном кармане спрятал. Я бы тогда и настоящий крест надел, только где же его — я имею в виду наш, русский — в Германии возьмешь? Не у солдат же выпрашивать. К тому же запасных с собой ни у кого было. Тот крестик после войны долго в кармане кителя лежал. Правда, в карман тот я не часто заглядывал…
— Семен, ты про человека того из лагеря рассказывать начал, — напомнил отец. — Который живым остался.
«Майор» закивал головой.
— Да-да… Поднял я тот ответ на наш запрос… В общем, получалось, что Иванов Сергей Сергеевич действительно находился в том лагере. На фронт пошел добровольно. Был дважды ранен, первый раз легко, второй раз — тяжело, когда наши немцев под Сталинградом прикончили и на Харьков шли. Попал в госпиталь, где ему ампутировали ногу ниже колена. Награды: орден «Красной звезды», медаль «За отвагу» и «За боевые заслуги». Даже копии наградных листов прислали и ответ начальника милиции из подмосковного городка, в который Иванов вернулся: мол, такой-то ни в чем предосудительном не замечен; имеет на иждивении двух дочерей 37-го и 39-го года рождения, неработающую жену-инвалида и престарелую мать.
Уже ночью, когда, как правило, я своей черной меланхолии предавался, я лежу и думаю: как же ты сейчас живешь-то, Серега Иванов?.. Сейчас и здоровым тяжело, а инвалиду с таким семейным «возом» только и остается, что в нищете захлебнуться.
Уколола меня эта мысль очень сильно — до самого сердца. Всех война выкосила, один солдат Иванов выжил, да и тот инвалид. Что же мне делать с тобой, брат?..
«Майор» замолчал, уронил голову на грудь и положил на стол два огромных, крепко сжатых кулака.
— Понял, да?.. — «Майор» поднял голову. Он сурово посмотрел на моего отца, словно ждал возражения. — Я Серегу братом назвал сам не знаю почему, может быть, из секундной жалости, может быть, из сочувствия к собственным переживаниям, может быть… не знаю… Но назвал же, и эта жалость уже от меня не ушла, — в глазах гостя мелькнул вызывающий, хмельной огонек. — Что мне всему, что у меня в башке происходит, объяснения искать надо? Впрочем, может быть, эта жалость потому и осталась, что как спасительная соломинка перед утопающим, перед самой моей физиономией всплыла.
С Мишкой «Вием» у меня по дурному получилось. Заразился я от него, что ли? Но не жалостью, а чем-то другим… Чем-то таким, что похуже венерической болезни будет. «Вий» чужим был для всех, от своих по доброй воле ушел, и не было в нем покоя, словно какая-то безумная сила его мозги ложкой перемешивала. А с другой стороны, Мишку даже злым назвать было трудно… Помню, в медсанбатовском подвале он то закипит как чайник, то вдруг остынет и станет вспоминать, как до побега к немцам хлеб в окопе со своими ребятами делил. Улыбался даже… Мишка мне в такие минуты человека возле ночного костра напоминал: тьма, шатер желтого света, а вокруг, у огня — люди… И Мишка — такой же как все. И такие же заботы, радости и проблемы у него, как у всех. Вот и попробуй понять кто есть кто из нас…
«Майор» нагнул голову и приблизил свое лицо к лицу отца. Его глаза горели каким-то лихорадочным огнем.
— Выиграл у меня Мишка «Вий», понял, Коля?.. Выиграл, все выиграл! Уж не знаю, в какую игру мы с ним играли и как я на нее согласился, но так все и случилось. Сначала я его по душевной слабости прощать стал — из-за жены — а потом, что-то вдруг треснуло во мне самом, как несущая балка на потолке. Виноватиться я стал, но перед кем?.. Не перед Мишкой «Вием», конечно, а перед пустотой, которая за его плечами. Может быть, то и была его звериная правда жизни?.. Ты думаешь, я крестик из спичек даром сделал?.. Искал я, понимаешь? Внутри самого себя все обшарил и ничего нового не нашел… А что нашел… Так… Чаще это пьяный бред был, реже — детские воспоминания и волнистая дорога, по которой я на велосипеде гонял. Но этого мало было…
А что у меня вообще было?.. Крестик из спичек и не настоящий брат Серега, которого я ни разу в жизни не видел. Сначала я про себя его братом назвал, потом — вслух, так, чтобы все слышали. И сразу мне легче стало… Здорово легче! А знаешь почему?.. Все наши ребята вещички «до дома» собирали, а я — нет. Зачем они мне, если у меня теперь ни жены, ни кола, ни двора? А вот когда у меня брат появился, то вместе с ним и цель в жизни возникла. Почему бы брату-инвалиду не помочь? Я и сам не заметил, как стал свою кучку барахла собирать.
Первым мою «тайну» Николай Егорыч открыл. Я ведь раньше никогда о брате не рассказывал, а тут вдруг, ни с того, ни с чего с вещами для него засуетился.
Заулыбался Егорыч и говорит:
— Шут его знает, может быть, твой мозговой вывих и тоску так и надо лечить? Ну, не в штрафную роту же тебя, старого пса, отдавать за то, что ты нюх потерял и клыки сточил. Давай-давай, копи, может, оттаешь и к бутылке не так сильно прикладываться будешь.
Война кончилась… Салют был такой, словно мы последнюю психическую атаку фашистских чертей с воздуха отбивали. У всех — одна радость великая, ведь все, конец смерти!.. Но вместе с радостью меня, как старика, то и дело на слезу прошибало. Вспоминал тех, кто погиб и от бутылки оторваться не мог. В пьяном бреду Мишка «Вий» снова мерещился. Усмехается, подлец, и спрашивал: чему вы радуетесь-то?.. Тому, что в сорок первом и сорок втором втрое больше людей положили, чем нужно?..
Раньше мне с ним трудно спорить было, но теперь… странно, правда?.. кое-какая силенка в мозгах появилась. Пошел ты, говорю ему, тварь фашистская, в могилу к своему хозяину Гитлеру. Не могла наша война быть другой, потому что бандит на дороге всегда сильнее запоздалого прохожего. Бандит и к драке готов, и к убийству, а что прохожий?.. Тот о своих мирных делах думает, а не о том, как бы убить и ограбить. Кроме того, товарищ Сталин Гитлера как политика просчитывал, но тот обыкновенным сумасшедшим оказался. А сумасшедший с топором всегда неожиданно появляется и потому и справиться с ним нелегко.
Наша часть в Берлине стояла. Уже после 9 мая разведчики завалы бывшего магазина разгребли, склад нашли и чего там только не было!.. Я одним из первых в нем оказался. Что удивительно, я словно в склочную бабу превратился — толкаюсь, вперед рвусь, хватаю все, что под руку попадется… — «Майор» закрыл лицо рукам, засмеялся, и простонал: — Ну, оду-у-уреть!.. Потом, какой-то полковник-интендант появился и как все поняли — с полномочиями. Какое-то подобие очереди и порядка установили. Стою я, значит, в этой очереди и снова мне глумливая Мишкина физиономия мерещится… А потом еще противнее стало, потому что я тех двух солдат вспомнил, которые из-за чемодана с дамским бельем подрались. Взмолился про себя: спасибо тебе, Господи, что отвел от греха, что ума у меня хватило отпустить ребят. Сам-то ничем не лучше оказался, а, вполне может быть, и хуже их…
Пару чемоданов я нашел — просто безразмерных каких-то. Вот в них и складывал свою добычу. Николай Егорыч расспросил меня о семейном положении брата, наверное, что-то шепнул ребятам и у них в традицию вошло вещи мне приносить. Ну, в смысле, вроде как лишние для них…