Отворив скрипучую дверь станции, Мартин испуганно попятился. Он-то ожидал, что в зальце никого нет.
А в левом углу возле погасшей печки сидел мужчина. Мартин вовсе не был трусишкой. К сожалению, не страдал он щепетильностью. Поначалу он решил, что спящий незнакомец — пьяный бродяга, а у них мальчику не раз удавалось ловко стащить курево или пару грошей.
Оставив дверь открытой, чтобы скрипом не разбудить спящего, Мартин подкрался ближе. Хорошенько рассмотрев этого человека, он отверг свое первоначальное мнение. Даже в скупом свете уходящего дня можно было разглядеть, что незнакомец не пьяный бродяга. Мартин не знал, кто этот человек, но инстинктивно отбросил свою первую догадку.
Весь вид незнакомца, его странное молчание на вопросы, странное одиночество на станции в часы, когда не бывает никаких поездов, возбудили у Мартина неясные подозрения. Он успел подхватить незнакомца, когда тот вдруг повалился, и при этом нащупал у него в кармане пистолет. Тут Мартину все стало ясно: перед ним — один из тех, кого он ищет. Один из тех, о ком горцы, понизив голос, рассказывают за затемненными окнами изб, с кем тайно уходят смельчаки. Юный Мартин, у которого героические образы из приключенческих романов прихотливо переплелись с суровой действительностью военных лет, безошибочно оценил положение и понял, что этот человек, вконец обессилевший, — несомненно, один из участников ночного нападения на граховский жандармский пост. Мартин слышал, что каратели прочесывают окрестные леса. Не знал он только, что, пока бродил по лесу, к ним на выселки явились немцы. Родителей, сестру Милку и маленького Йожинека согнали в одну комнату и перевернули в доме все вверх дном. Этого Мартин предвидеть не мог. Вне стен родного дома с ним могло случиться что угодно. Но свой дом считал надежным убежищем, а родителей, сестру, всю свою семью — защитниками, хотя и предпочитал убегать от них из-за вечных ссор и свар.
Утром Мартин видел отряд карателей, направлявшийся в горы. Он быстрехонько спрятался, но не испугался. Детское понятие о справедливости избавляло его от всякого страха. В глубине души мальчик чувствовал себя в безопасности — ведь он еще ничего не успел натворить. Ему и в голову не приходило, что, схвати его немцы в лесу, он погиб. Так прямолинейно понятая справедливость, почерпнутая из романов, могла плохо обернуться для Мартина.
Но к пониманию сложности жизненных перипетий Мартин пришел значительно позже той минуты, когда герой, о котором он грезил, буквально упал в его объятия. А тогда его беспокоило лишь одно: этот человек, явно не владеющий его, Мартина, родным языком, — тот гонимый, за кем охотятся свирепые враги. Он явно из людей светлых, героических и нуждается в помощи. Нельзя было терять ни минуты; торопливо пытаясь объясниться с незнакомцем, он вспомнил о единственном чужом языке, которому в протекторатной школе его обучали.
— Kommen Sie mit, — сказал он. И даже не удивился, когда незнакомец сразу собрался и доверчиво оперся о его плечо.
Мамаша Пагачова была не из тех нежных, все понимающих жен и матерей, какие создают дружную семью. Нежничать она просто не умела, да и условия жизни к тому не располагали. В далекие времена молодости, при императоре Франце Иосифе (о коем она учила в школе), ее сердце еще было способно на искреннее чувство. До того искреннее, что из Вены, где она служила в горничных у меховщика Эгермайера, привезла домой к своим родителям здорового сына.
Первая мировая война шла к концу, когда она явилась к родителям с плодом своего любвеобилия. Тут-то ей и пришлось забыть о всяких там нежных чувствах, в том числе и к хилому отпрыску венского меховщика, которого она любила как здоровая деревенская девка, выросшая в заботах о куче младших братьев и сестер.
После смерти родителей она решительно пресекла всякие поползновения своих единоутробных родственников на наследство. Попросту всех их разогнала, оправдываясь — если уж нужны оправдания — тем, что обеспечивает своего ребенка. Оба брата без колебаний отступились от наследства, состоявшего из бревенчатого дома и нескольких мер каменистого поля. Собрав свои немногочисленные пожитки, они отправились в Остраву, на шахты. Младшую сестру Хедвику, с непростительным упорством цеплявшуюся за родительское добро, Пагачова так отдубасила, что у той до смерти остался перебитый нос. После экзекуции настырная Хедвика, со страху перед ведьмой-сестрой, забрала из суда свою жалобу.
Так мамаша Пагачова стала полновластной хозяйкой унаследованного имущества. Оно было невелико, но рослая и энергичная девица, хоть и обремененная прижитым ребенком, умела работать. Сама пахала на коровенке, сама ездила в лес по дрова и повсюду таскала за собой маленького, безгранично любимого и избалованного Юлека, которого содержала в безупречной, совсем не деревенской чистоте.
Прошло несколько лет, но от мысли выйти замуж Пагачова не отказалась. Являлись женихи, согласные предать забвению ее грех. Но в большинстве своем это были вдовцы с ребенком, а то и не с одним, и это не нравилось мамаше Пагачовой. Она не желала делить Юлеков хлеб, достающийся ей с таким трудом, с чужими ребятишками. Мамаша Пагачова вообще не хотела больше никаких детей. Она была уже довольно взрослой девицей, а ее мать все рожала и рожала нежеланных детей. И когда впоследствии она и сама родила двоих, то и вовсе против собственной воли. Забеременев Мартином, она перепробовала кучу бабьих средств, как позднее оказалось, совершенно бесполезных.
Женихи являлись, получали отказ и уходили, а своенравная, трудолюбивая невеста не отрывалась от ежедневной надсадной работы.
Но вот появился Мартин Пагач, человек немолодой, ветеран первой мировой войны, которая оставила на нем весьма заметные следы. Во-первых, военные доктора ампутировали Пагачу левую ногу до половины голени, во-вторых, с поля боя он возвратился с весьма глубокими странностями, что мало приличествовало даже всему сумасбродному роду Пагачей. Мартина отправили в клинику для душевнобольных в Кромержиже.
Там произошло редкостное чудо: он попал к врачу, который сам был инвалидом войны и неплохо разбирался в своем деле. И свое отношение к пациентам не ставил в зависимость от их богатства. Через два года Мартин Пагач покинул кромержижскую клинику относительно здоровым человеком.
Прибрал, подлатал свою пустую избенку. Прежнее трудолюбие вроде бы вернулось к нему, но денег на покупку лошади — единственной его опоры в ремесле до войны — не было. Пагач ковырялся в поле, мастерил метлы, деревянные мутовки и грабли. Свои поделки грузил летом в тачку, зимой в санки и обходил далеко разбросанные дома на выселках. Так он прожил несколько лет, пока однажды в ноябре не завернул к довольно отдаленному дому своей будущей жены, а тогда незамужней матери Юлека. Юлеку было уже семь лет. Он корпел над задачками при свете керосиновой лампы и хныкал — не хотел делать уроки, ведь гулять было куда интереснее.
— Беги, Юлинек, беги, — сказала его крикливая мать со всей нежностью, что проявлялась исключительно к сыночку.
Мальчик убежал, а два человека, до того несшие свой тяжкий жизненный крест в одиночку, остались в сумеречной горнице вдвоем.
Довольный выгодной продажей товара, Мартин Пагач глядел на собеседницу поверх предложенной кружки молока. Рослая, крепкая, видно, много работающая женщина. От этой случайной близости в Мартине Пагаче пробудились давно забытые желания. С тех пор как вернулся с фронта, он не проявлял к женщинам ни малейшего интереса. Удивленный приветливым приемом этой одинокой волчицы, он вытащил из-за пазухи плоскую фляжку, изготовленную на жаловском стекольном заводе, с домашней сливовицей.
— У меня тут есть кое-что покрепче, — сказал он.
Она охотно принесла рюмки и слегка пригубила. Водка пока что пробудила в ней безадресную тоску по мужчине в доме. Пристальнее оглядела крепкую фигуру случайного гостя. Сильный мужик. Уже не молодой. Поредевший рыжеватый чуб, глаза смотрят словно из мутных омутов вечных слез. Да ведь мужик, мужик, который и новорожденного теленка примет, и свинью забьет. В поле управится и пустоту ночи заполнит. Слышала, что Пагач чудаковат, лечился в сумасшедшем доме. Слышала стук его протеза. Но он не был женат, не имел детей, которые объедали бы Юлека, и она решилась. Поэтому не слишком сопротивлялась, когда Мартин Пагач молча повалил ее на неразобранную постель.
Вскоре они поженились, на тихую, почти тайную свадьбу никого не позвали. У Мартина Пагача родственников не было, а братья и сестры его жены не объявились.
Мамаша Пагачова горько обманулась в своих ожиданиях. Ремеслом Пагач занимался по необходимости, очень быстро стал ленив: постоянная забота и трудолюбие жены вполне его устраивали. Он и до свадьбы пил горькую, хоть и не буянил. Привык к сливовице, без своей фляжки шагу не ступал.
В семье после свадьбы прибавилось забот: родилась Милка, зачатая в тот тусклый осенний день. Проходили годы, и мамаша Пагачова стала костлявой, сварливой и желчной. Мартин все чаще заливал горе плохо очищенной сливовицей, погружался в едкий туман вечного похмелья. Чем дальше, тем меньше помогал он по хозяйству, делал лишь самое необходимое, да и то под злобным напором жены, которая нередко гнала мужа на работу кулаками. Итак, мамаше Пагачовой в жизни не полегчало. Хозяйство по-прежнему осталось на ней. Кроме обожаемого Юлинека пришлось заботиться и о маленькой Милке. И этого ребенка, и родившегося за ней Мартина Пагачова любила куда меньше, чем первенца.
Мартина она нагуляла по случаю, а родила его и вовсе без всякого желания.
Старый Пагач обманул ожидания жены и насчет одиноких ночей. Чуть ли не сразу после свадьбы все заботы его о семье — жене и детях — ограничились лишь желанием хорошо поесть, заготовить сливы для сливовицы да увильнуть от любого дела. Энергичная жена работать-то его заставляла, а вот исполнять некие обязанности, пребывая в законном браке и защищенная тем самым от пересудов, не принуждала. Вскорости протоптала она дорожку к старой сушильне бойкого вдовца Малины, чьи ухаживания до замужества упорно отвергала из-за четверых детей. В жаркой сушильне мамаша Пагачова и вознаграждала себя за безрадостную супружескую долю, за каторжный труд.