– Госпожа Ирис. – Он спрятал повязку во внутренний карман свободного пиджака. – Вы не хотели бы выйти на балкон, подышать свежим воздухом, полюбоваться ночным городом?
На балкон вели двери прямо из зала приемов, и оттуда в самом деле открывался прекрасный вид на огни города, но дул такой пронизывающий ветер, что Ирис сразу окоченела. И это было кстати: не пришлось объяснять, отчего она так дрожит и стучит зубами.
Лорд-регент предложил ей руку, и она не смогла отказаться. Опираясь одеревеневшей ладонью на его локоть, проследовала вниз по лестнице во внутренний двор, где от ветра заслоняли стены. Здесь было тепло и тихо, в полутьме еле слышно шелестела вода.
– Спасибо, что вы согласились приехать. Император влюблен в вашу музыку. Уроки свирели – то, о чем он давно мечтает, тем более от вас, ведь вы его кумир… Он страшно одинок в свои двенадцать лет, он обречен на власть – и одиночество. Вы все еще дрожите?
– Я почти согрелась.
– Вы колебались, получив приглашение. Вас наверняка отговаривали от поездки. Что помогло вам решиться?
– Я…
Она поняла, что не знает, что сказать. Мечтала увидеть Каменный Лес? Слабый ответ, мотивация зеваки, он может даже оскорбиться. Мечтала учить императора музыке? Слащавый и неискренний ответ. Хотела потешить свое тщеславие? Единственный правдивый ответ, но произносить его вслух – безумие.
– Мне лестно, когда людям интересна моя музыка. Интерес молодого императора… подкупил меня.
Он посмотрел на нее с уважением:
– Вы умеете быть честной, я очень это ценю.
Аккуратно вынул повязку из внутреннего кармана, завязал себе глаза, повернул к Ирис слепое лицо:
– Еще раз: что вас тревожит? Чего вы боитесь… за кого вы боитесь?
– Я… нет. Я просто…
Через мгновение Ирис швырнули на пол – на гладкий полированный камень, резко, грубо, она сдавленно охнула, замерла, скорчившись, инстинктивно прикрывая голову. Ее дернули вверх, как ватную куклу, в следующую секунду она обнаружила себя в нише стены, за колючим стволом приземистой пальмы.
– Все хорошо, – прошептал лорд-регент ей на ухо. – Это покушение. Не двигайтесь.
Из деревянной резной балки торчала стрела с цыплячье-желтым оперением.
Прием продолжался, хотя людей стало вполовину меньше. Официанты все так же разносили напитки и закуски. Капитан корабля, на котором прибыла Ирис, был счастлив и пьян до такой степени, что не мог встать с бархатной скамейки у стены.
Тереза встретила Ирис цепким взглядом:
– На вас лица нет. Вы меня пугаете… Что случилось?!
Из боковой двери вынырнул Алекс:
– Госпожа Тереза, лорд-регент просит вас подняться к нему в кабинет прямо сейчас… Госпожа Айрис, я немедленно провожу вас в ваши апартаменты.
В комнате Ирис обнаружила, что футляр со свирелью пропал.
Она заметалась. Облилась холодным потом. Вызвала горничную. Та показала ей футляр – в шкафу на полке, на почетном месте; горничная решила навести порядок, пока Ирис была на приеме.
Ирис накричала на нее – недостойно, грубо, визгливо. Горничная покраснела и ушла. Ирис убедилась, что свирель совершенно цела и ракушки с записями тоже на месте. Надо было вернуть горничную и извиниться, вместо этого Ирис села на край кровати и опустила руки.
Еще секунда, и покушение обернулось бы убийством при единственном свидетеле. Тот, что стрелял в лорда-регента – как он связан с людьми, которые держат в заложниках Лору с мальчишками?
Или он стрелял вовсе не в лорда-регента?!
Мысли становились абсурднее с каждой секундой, лучшим выходом было – перестать думать вообще. Ирис обняла футляр со свирелью и застыла, скорчившись, на постели.
В дверь загрохотали кулаками в два часа ночи – час Нетопыря. Хозяин, сдававший Ольвину комнату, выскочил в одной рубашке, заранее до смерти напуганный: он пережил бунт здесь, в городе, и такой вот стук в дверь означал для него слишком многое.
На пороге стояли стражники в черных мундирах дворцовой охраны. Хозяин медленно сполз по стене: множество раз он видел это в ночных кошмарах.
– Мастер Ольвин здесь живет?
Ольвин маячил на лестнице этажом выше. Хозяин, не в силах издать ни звука, поднял руку и ткнул пальцем: сдал, не сопротивляясь. Стражник поглядел на Ольвина снизу вверх: они были ровесниками. Оба провинциалы. Стражник еще не знал, как тащить человека в котел, Ольвин понятия не имел, что означает стук среди ночи.
– Поедете с нами, – сказал стражник. – Со всеми своими штучками… с этими… с вещами!
– В чем его обвиняют?! – сдавленно пискнул хозяин. Не рассчитывая на ответ, так, по доброте душевной. Он по-своему любил постояльца и заботился о нем, как о родном сыне.
– Это ты, значит, фаршируешь ракушки музыкой, как пироги сыром?
– Да, – сказал Ольвин.
Четыре месяца назад его уже вызывали во дворец, правда, не посреди ночи. Не этот офицер, а другой, но в такой же тесной канцелярской комнате, требовал от него «тайны» – как помещать музыку внутрь пустых раковин. Ольвин честно все показал и рассказал. Тот офицер ничего не понял, и немудрено: ремеслу обучаются годами, если есть талант. Офицер пригрозил тюрьмой, конфисковал резонатор – стоимостью как улица в провинции Рыжие Холмы и редкостью как огромный алмаз. Конфисковал растворы, поющую соль, ракушки, серебряный камертон. Почти месяц Ольвин жил впроголодь, таская на рынке мешки с рыбой. Потом ему неожиданно вернули всё в целости и сохранности, а за две ракушки предложили деньги, хорошую цену. Ракушки были – коллекционные записи Ирис Май, «Времена года». Ольвин не хотел бы их продавать, но, учитывая обстоятельства, спорить было не о чем.
И вот теперь перед ним стоял другой офицер, то и дело вытирая бледный потный лоб.
– Ты можешь вложить туда любые звуки? Крики чаек? Лай собак?
– Да.
– Человеческую речь?
– Да. – Ольвин удивился, зачем бы так бездарно использовать такую красивую и сложную оболочку. Слова, в отличие от музыки, легко записать на бумаге.
– Тогда быстро, быстро… готовь свои плошки!
Ольвин не стал спорить. Разбуди его посреди ночи, как, собственно, и случилось, – он всегда готов приготовить раствор, установить резонатор, треногу, горелку…
– Ты поясняй, что делаешь! Умное-то лицо не строй, провести меня не удастся!
Большая неприятность во дворце, подумал Ольвин, этот человек напуган и зол. Хорошо бы все кончилось, как в прошлый раз, хоть бы мне позволили уйти подобру-поздорову.
– Вот сосуд идеальной формы, я называю его резонатор, стенки устроены так, чтобы ловить звук и передавать колебания раствору поющей соли. Вот зародыш кристалла, пока он растет – звук сохраняется в его гранях. Теперь я разогреваю раствор и добавляю соли: чтобы кристалл рос, насыщенный раствор должен остывать. Помещаю разогретый раствор в сосуд, осторожно… а внутрь, на тонкой нитке, помещаю зародыш. Что вы хотите, чтобы я записал?
– Речь. Я буду говорить, а ты…
Ольвин кивнул:
– Все готово. Раз, два…
– Не командуй! – в отчаянии гаркнул офицер. – Здесь я считаю! Раз, два, начали!
Ольвин звякнул камертоном, в канцелярском помещении поплыл серебряный звон. Офицер разинул рот. По его глазам было ясно, что бедняге на ум не приходит ни единого слова, ни строчки, ни мысли.
– Да славится в веках Каменный Лес! – рявкнул офицер. – Да светит солнце над десятью провинциями и столицей! Да пребудет император на троне, как солнце в чистом небе, да не закроют тучи гнева светлый лик его! Да сгинут проклятые бунтовщики, чьи имена забыты, а деяния прокляты!
Его голос гулко звучал в полупустой канцелярской комнате. Поверхность соляного раствора в резонаторе едва заметно вибрировала. Там, внутри, рос кристалл поющей соли, его тончайшие грани повторяли и записывали хриплый ор, исступленные заклинания, проклятия и славословия, не имеющие силы. Великое чудо – записывать звук, думал Ольвин с горечью.
Офицер выдохся. Махнул рукой – все, мол. Ольвин звякнул камертоном, завершая запись. Потом вытащил нить из раствора – кристалл получился совсем маленьким.
– Это можно слушать?!
– Нет, – сказал Ольвин. – Пока еще нет.
Подходящих раковин осталось всего три, ему страшно не хотелось отдавать их злым и несчастным людям – дворцовым стражникам. Скрепя сердце он взял со стола ракушку; момент заселения кристалла – самый сложный, надо чувствовать оболочку изнутри, понимать ее душу, сопрягать с душой записанной музыки. Но музыки-то нет – только отчаянный злобный вопль. Как объяснить ракушке, что это и есть ее судьба?
«Если я сейчас испорчу запись, – подумал Ольвин, – меня убьют на месте».
Попав в самый центр завитка, кристалл становится сердцем ракушки. Вынуть его и поместить новый уже невозможно. За годы ученичества Ольвин погубил сотни кристаллов, пытаясь вложить их в раковину, даже мастер может ошибиться, а руки, как назло, подрагивают…
Он выдохнул сквозь сжатые зубы. Приложил ракушку к уху: пение моря, далекий ветер, серебряный звон камертона…
– Да славится в веках Каменный Лес! – рявкнула ракушка. Надо же, какая точная получилась запись. А с музыкой, бывает, бьешься-бьешься, а выходит плоский, резкий, а то и фальшивый звук.
– Все, – Ольвин отдал ракушку офицеру. – Я могу быть свободен?
Он приготовился ждать в канцелярии до утра, но ответ пришел гораздо раньше. Через десять минут офицер вернулся с пятью стражниками:
– Берите вот это. Вот это все! Палки, бутылки, горелку, треногу… Склянка если побьется, отвечаешь головой! И вот этот ларец бери…
Стражники в десять рук схватили имущество Ольвина и, чуть не сталкиваясь в дверях, моментально вынесли из комнаты. Ольвин сжал кулаки: от несправедливости хотелось драться.
– Это мои вещи!
– А ты тоже иди, пошел, пошел, быстро!
Ольвин окончательно перестал понимать, что происходит.