– А меня никто спросить не хочет? – с возмущением воскликнул Немига. – Нужен мне такой зять?
– Где он есть-то, Хвалис? – гремел Богорад. – Где прячется?
– Не знаю! – Толига развел руками. – Перуном клянусь, не знаю. Со вчерашнего вечера не видел его.
– Когда к дубу ходили, он был с нами? Ты кормилец, ты следить должен.
– Кормилец! Кормилец до семнадцати годов следит. А дальше он уж сам…
– Не болтай, Толига! Был он с нами?
– Как есть… не припомню. – При всем желании выгородить воспитанника Толига не мог солгать. – Не видал я его. Да я и не смотрел, правда. Не малец он беспортошный, чтоб за ним смотреть…
– А ты? – Богорад повернулся к Замиле. – Куда отрока спрятала, говори!
Младшая жена Вершины отвернулась с оскорбленным видом, и вместо нее ответил сам князь:
– Не ведает она. Сама извелась, не знает, куда подевался. Боится, не нашли ли его…
Он бросил красноречивый взгляд на старшую дочь, которая так и не выпустила из рук свою сулицу, являя собой грозный образ Марениной волчицы.
– Затаился где-нибудь… под корягой! – презрительно ответила Лютава. – Но я его найду! Сей же час в лес пойду и волков на помощь позову! Они его и под землей достанут!
Она сердилась на себя, что позволила какой-то челядинке себя обмануть, и была готова не спать хоть три ночи подряд, но выследить эту дичь, которая однажды от нее ускользнула.
До глубокой ночи князь не ложился спать. Сродники уже разошлись по избам, на все лады обсуждая происшествие, охая, строя разные предположения. Постепенно все успокоилось, стемнело, двери закрылись, народ улегся спать, и только князь все ходил от двери к печи и обратно. Иногда он останавливался около окошка с отодвинутой заслонкой и напряженно вслушивался в ночную тишину, а потом снова принимался ходить.
Мучили его два вопроса: где теперь искать непутевого сына и куда потом спрятать, если удастся найти его раньше волков во главе с Лютавой? Его отсутствие подтверждало подозрения: видимо, у него и правда рана на плече, с которой он не решается показаться дома. Подсмотреть за женскими обрядами, особенно за такими, при которых используется мало одежды, было тайной мечтой любого мужчины – в каждом вечно живет мальчик, жаждущий нарушать запреты. Но даже если удастся ублажить какой-нибудь иной жертвой богинь, волков и Лютаву, оставить Хвалиса жить по-прежнему дома едва ли получится. В лучшем случае Ратиславичи потребуют его изгнания. Да и лучший ли это случай? Куда ему идти? Беспутных сыновей, бывало, отсылали в материнский род, где вуи за него возьмутся как следует, но у Хвалиса никакого материнского рода не было. И потому здоровый сильный парень в глазах отца казался чем-то вроде калеки, рожденного без ноги.
Человек без рода – пустое место, сухой листок, несомый ветром. Кто угодно его обидит, а заступиться некому. Останется идти куда-нибудь подальше, если еще сумеешь дойти живым, и там продаваться в челядь кому-то из знати. Но сыну хвалиски, даже по внешности такому чужому среди славян, податься будет совершенно некуда. В человеке без рода умирает душа, лишенная поддержки богов и предков, – а без души стоит ли жить и телу? Без души ты упырь, а не человек.
А решать приходилось быстро. К ночи поднялся ветер – на небе появились облака, в воздухе повисло томительное предчувствие. Боги не остались равнодушны к произошедшему сегодня. Но что они пошлют земле угрян – живительный дождь или губительную грозу с градом? В этом случае смерч общего гнева сметет не только Хвалиса, но и Замилю, а то и самого Вершину. Нового голодного года ему не простят, тем более что несчастье пришло из его собственной семьи. Уже много лет в Ратиславле были недовольны тем, что он слишком приблизил к себе хвалисскую пленницу, слишком много воли дал ей и почета – ее сыну. Многие твердо верили, что Замиля присушила к себе князя, который любит ее сильнее, чем знатных жен. О боги, да кого она может присушить, глупая женщина, до сих пор почти ничего не понимающая в славянских богах, не умеющая творить никаких чар? Но если Темяна, Молигнева и Обиляна скажут, что так нужно, Замилю вместе с ее сыном утопят в омуте. И он, князь, не сможет их защитить: его дело рать водить и суды судить. Все, что касается плодородия земли, находится во власти старших женщин рода.
Сейчас, когда неизвестно, от кого придется отбиваться – от княгини Избраны смолянской, от Святомера гостиловского, а то и от хазар, сохраните чуры, – раздор в Ратиславле погубит все племя угрян. Беду нужно поправить любой ценой. Знать бы еще, что это за цена и кому ее выплатить…
Пока князь ходил из угла в угол, погруженный в эти тягостные раздумья, Замиля почти не умолкала.
– Ты не любишь меня, не любишь! – твердила она. – Я, я одна из всех твоих жен люблю только тебя, тебе одному отдаю все силы моей души, весь жар моего сердца – ведь у меня нет на свете ни другого господина, ни другого защитника, кроме тебя! У меня нет ни рода, ни племени, ни своей земли! У меня нет ни отца, ни братьев – никого, только один ты! Все твои жены только и думают, как бы угодить богам, своей родне, любая из них может уйти от тебя, если что не так, и только я одна привязана к тебе до самой смерти – а ты не ценишь моей преданности! Мой сын, единственный из твоих сыновей, никогда не предаст тебя, потому что у него тоже никого нет, только ты! Каждый из этих отроков, твоих сыновей, может убить тебя и занять твое место, им все это сойдет с рук, потому что за них заступятся их родичи, и только за нас с Хвалисом не заступится никто, поэтому мы умрем вместе с тобой! Поэтому нас так ненавидят! Нас хотят погубить! На нас наговаривают! Неужели ты не защитишь нас?!
– Ну, на реку-то его никто за руку не приводил! – с досадой ответил князь. – Мало ли, я, может, тоже, пока не женился, все мечтал сбегать посмотреть, что там и как, мы с парнями все друг друга подбивали – так ведь не пошли же! Голова, чай, есть на плечах!
– Это не важно! – отмахнулась Замиля. – Если бы не это, то что-нибудь другое! Они нашли бы другую вину, ведь они хотят погубить нас! Все они ненавидят меня и нашего сына. И я не понимаю, почему ты, князь и отец, это терпишь!
– Я и им тоже отец.
– Но я же говорю тебе, что никто из твоих сыновей не будет так предан тебе…
– Перестань.
Замиля принялась рыдать.
– Велезорины-то дети не уймутся, это она правду говорит, – вставил Толига, пощипывая свою бороду с белой полосой спереди. – Лют ведь знает, что Хвалис за ним следом идет. Боится его, видать. Вот и сестру свою натравливает, чтобы терзала, как волчица лютая…
– Я не понимаю, чего хочет Лют, когда он не твой сын! – непримиримо вставила Замиля. – Он ведь сын Велеса! Вот пусть Велес и выделяет ему наследство! Он живет в лесу, и там ему самое место! Почему же он непременно хочет стать князем, если он не твой сын?
– Да мой он сын! – сорвался князь. – Что ты заладила, глупая баба! Мой он сын!
Князь досадливо поморщился: он избегал разговаривать с женой-хвалиской о священных тайнах, но она, видно, и впрямь верила, как большинство простонародья, что Велес был отцом Лютомера не только духовно, но и телесно.
– Да что вы все о них! – Князь сел на лавку и в досаде хлопнул себя по коленям. – Лют, Лютава! Эти двое сами о себе позаботятся, а будет надо – и еще о ком-нибудь. Нам сейчас о Хвалисе думать нужно! А ну как утром опять мужики с топорами соберутся да бабы с поленьями подойдут, будут Хвалиса требовать, а я что сделаю? Городец нам еще сожгут, доболтаемся!
Замиля снова всхлипнула.
– Я тут… такое дело… – начал Толига, потом, спохватившись, подошел к двери, толкнул ее, выглянул в сени, чтобы убедиться, что никто снаружи не подслушивает. После чего вернулся и заговорил вполголоса: – Я вот что надумал. Я про сестру подумал, про Румяну свет Живогостевну. Помнишь, куда ее замуж отдали? На Жижалу-реку, в Верховражье, за Окладу. Хоть я их лет шесть уже не видал, а все же родня. Можно удальца нашего тайком к ним отослать. Сестра моя его не выдаст, как родного примет, а в такой дали никто не узнает, каких он тут дров наломал.
– Можно и туда. – Вершина кивнул. – Все лучше, чем в омут с жерновом на шее. А богов уговорим как-нибудь.
На этот случай тоже давным-давно придумано много разных уловок: сплести чучело из травы или соломы, нарядить в одежду Хвалиса, наречь его именем и торжественно утопить вместо настоящего виновника. Хвалис? Хвалис. В омуте? Там.
– Ну, мать, признавайся. – Князь строго глянул на младшую жену. – Где его искать-то, окаянца?
– Галица…
– Что – Галица? Не видно девки твоей нигде.
– Она, наверное, увела его. Раз волчица говорит, что Галица его спрятала.
– Куда увела-то?
– К Просиму-бортнику, наверное, – чуть слышно прошептала Замиля. Она не могла точно знать, там ли ее сын, но надеялась на это. – Галица же у них замужем жила. Ее там знают. Не выдадут.
– Верно, надо думать, у свекра она его прячет! – сообразил Толига. – Как же я сам-то не домыслил?! Ну и слава Перуну – авось и другие не догадаются.
– Завтра поутру поедешь к нему, – велел князь. – Собери припасов, всего, что в дорогу нужно. Да выбери из своих понадежнее кого, одного или двоих. Не один же он на Жижалу поедет!
– Подберу, подберу. Сыновей пошлю. Они и дорогу знают, и парня не обидят. Росли вместе как-никак. Внучок мой, Утешкин сынок, – его сестрич родной.
– Смотри только, чтобы ни одна собака не знала!
– Что я, глупый, что ли? Ведь если поймают – и ему, и всем помощникам головы не сносить. А я еще пожить хочу! – Толига засмеялся. – Вот, подумывал даже жену еще одну взять, помоложе, а то от моей старухи уже толку нет!
– Жених… – пробормотал князь. – Мне бы твои заботы…
Собирались ночью, и еще до рассвета Толига вышел за ворота в сопровождении двух сыновей: Утеши и Обретена. Молодцы зевали и ежились от утреннего холода. На плечах несли объемистые короба: Замиля собрала любимому сыну целое приданое. Путь их лежал к реке, где на отмели ждали лодки. Там Обретен с мешками загрузился и отчалил, а Толига со старшим сыном отправились пешком по тропе – за Хвалисом.