Еле дождавшись приличного времени, Бранемер послал отрока за Благотой и принялся расспрашивать. Одновременно он послал за Яроведом, старшим волхвом и своим двоюродным братом по отцу. Тот уже знал о его снах про белый камень и был уверен, что они как-то связаны с бесплодием княжеской четы; судя по его горящим глазам и оживленному виду, он тоже счел этот сон крайне важным. Такой же высокий, как князь, но более худощавый, он на вид казался старше, хотя на самом деле их разделяло всего-то года два. С рыжеватыми волосами и слегка прищуренными ореховыми глазами, от внешних уголков которых разбегались морщинки, он даже в простой одежде, без обрядовых убранств волхва, выглядел внушительно и уверенно, как подобает носителю божественных тайн, но при этом просто и располагающе, как близкий родич и давний знакомый, и самим своим видом сразу внушал уважение и доверие всякому, кто даже видел его впервые.
– Так ты говорил, одна ваша княжна у вятичей жениха нашла, а другая так воротилась? – принялся расспрашивать Бранемер с гораздо большей живостью, чем когда Благота рассказывал об этом впервые.
– Точно так: Молинка, Любовиды дочка, обручилась с княжичем Ярогневом, а Лютава, княгини Велезоры покойной, девичьей воли не потеряла.
– Она дочь княгини и самая старшая? Сколько же ей лет?
– Да уж… немало, – задумавшись, признал Благота. – Она в лес к бабке ушла, как поневу надела, а тому уж… – Он замолчал и стал считать по пальцам, нашаривая в памяти некие значимые для него события, по которым ему запомнились годы: – Тому шесть лет.
Выходит, она могла выйти замуж уже года три назад.
– Почему же Вершислав ей до сих пор мужа не нашел?
– Так она волхва – не дома живет, а у бабки в лесу, Марене служит, покойников на тот свет провожает.
– А что ты знаешь… Не говорят ли, что ей от роду дана способность сына родить, да такого… – Бранемер запнулся: уж больно те слова, что звучали у него в памяти, походили на кощуну.
Благота подумал и покачал головой:
– Про это не скажу, врать не буду. Да и мне откуда знать?
– А собой она как? – с любопытством спросил Яровед. – Красавица, поди?
– Ну… – Благота и здесь не хотел соврать. – Тела не нагуляла еще, не то что сестра ее. Вот та да, девка так девка! Ну да она резвая такая, бойкая да вострая, не хворая какая-нибудь. Выйдет замуж да родит – раздобреет!
Выйдет замуж да родит! То, о чем Бранемер уже лет десять мечтал как о величайшем счастье, в глазах Благоты было проще простого, и это укрепило его уверенность.
– Сватать я ее хочу! – объявил он, хлопнув ладонью по столу.
Никто не удивился, на лицах слушателей отразилось одобрение. Дочь Вершины была равна ему родом, а что не слишком юна, так и ему уже почти тридцать – в самый раз. И породниться с угренским князем ему сейчас было бы более чем уместно.
– Поедешь домой, передай Вершине, что прошу его старшую дочь в жены. И ты, брате, поезжай, – обратился Бранемер к Яроведу. – Что тоща она – не велика важность. Главное, вызнай точно, правда ли она сына должна родить. Тогда я ничего за такую жену не пожалею!
После Перунова дня в земле угрян наступило время жатвы. Стояла жара, небо набухало грозой, и порой казалось, оно едва удерживает в себе бремя, готовое вот-вот прорвать тонкую пелену облаков и обрушить на землю море воды и пламени. С трудом разгибая натруженные спины, от ломоты опоясанные соломенными жгутами, женщины утирали пот со лба и глядели из-под руки на небо – туда, где таилась сила, способная разом уничтожить труды всего года и оставить их без хлеба, который уже почти в закромах… Каждое утро старшая жрица Молигнева возле Ратиславля, а большухи каждая у себя в веси, перед началом жатвы выливали криночку молока в реку или на край поля и приговаривала, низко кланяясь:
– Пронеси, Перун, тучу молоком!
О Молинке и Хвалисе еще ходило много разговоров, но ни о той, ни о другом не было никаких вестей. Галица, выждав пару дней после бегства молочного брата, вернулась в Ратиславль как ни в чем не бывало. На расспросы, сыпавшиеся со всех сторон, она только разводила руками и делала большие глаза: не знаю, дескать, да и откуда мне знать? У свекра была, у Просима, а княжич там не показывался, мы и не знали, что тут такие дела творятся. Подумать только!
Не так чтобы все ей поверили, но с Хвалисом никто ее в эти дни не видел, сам он исчез, и все подозрения повисли в воздухе, а потом забылись. Шла жатва, было не до того. Сама Замиля весьма обрадовалась возвращению Галицы и каждый день тайком жаловалась ей, изливая свою тревогу за сына и злость на его обидчиков.
Князь Вершина грустил и тревожился, забываясь только днем, пока объезжал поля и видел, что жатва идет благополучно. Но Замиля не могла успокоиться и каждый вечер горько жаловалась: горемычная она, муж ее не любит, не жалеет, родное дитя единственное отдал лютым зверям на растерзание… То, что у мужа-то Хвалис был вовсе не единственным детищем, ее не утешало, а наоборот, огорчало еще сильнее. Утомленный всем этим, уставший повторять: «Ну что я мог сделать?» Вершина почти перестал к ней приходить и ночевал теперь у Обиляны. Заметив это, Замиля поутихла, стала приветливо ему кланяться, улыбаться при встрече, ласково зазывать в гости.
Но самое большое удивление ждало Вершину впереди. В первый же вечер, как он вновь к ней пришел, Замиля, повздыхав, вынула из укладки и выложила перед мужем хазарский пояс, который Хвалис в начале лета получил в подарок от Доброслава. Второпях собирая пожитки сыну в дорогу, Замиля не вспомнила о нем.
– Вот что, батюшка! Возьми-ка ты этот пояс… Не принес он нам счастья, вот я и хочу… Словом, отошли его Лютомеру, скажи, что прошу я его дружбы… раз уж так нехорошо между нами все сложилось. Или пусть сестре отдаст, а она себе подвески в ожерелье сделает.
Князь Вершина вытаращил глаза. Его любимая жена не отличалась щедростью и ни разу еще не пыталась первой уладить какую-либо ссору. А пояс и правда был немалым дивом: и на длинном ремне, и на двух ложных хвостовиках, служивших для красоты и чести, сидели ряды серебряных, позолоченных бляшек с узором в виде пышного ростка. Такая же пряжка радовала глаз искусной работой. Как гордился Хвалис, сидя на пиру в этом поясе: такого не было доселе ни у кого на Угре!
– Ты хочешь отдать это Люту? – повторил Вершина, думая, что ослышался.
Еще совсем недавно она уверяла, что «эти оборотни» никогда не расплатятся с ней за то, что «погубили» ее сына.
– Хочу… Видеть его не хочу! – воскликнула хвалиска. – Пусть возьмут, пусть… Все пусть забирают, до последнего повоя, но только не держат зла на нас! Может, вернется сыночек мой единственный, не век же ему в лесу пропадать!
Видимо, она смирилась с тем, что дети Велезоры одержали победу и что, если она хочет еще когда-нибудь увидеть сына, ей нужно добиться от них прощения.
– Вот и хорошо! – обрадовался князь и обнял жену. – Если дальше так пойдет, Хвалису его разве что на тот свет придется передать. А если помирится он с братом старшим, то еще не таких поясов добудем, дай срок. Я того и хочу, чтобы сыновья мои дружно меж собой жили, тогда нас сам Кощей не возьмет!
– Только ты сам от себя пошли, – добавила Замиля. – От меня они не примут – упрямые же… И скажи, что, дескать, коли он зла на нас не держит, пусть на пир дожиночный этот пояс наденет.
Видимо, она устала жить среди косых осуждающих взглядов, но ей было стыдно самой делать шаг к примирению. Князь очень хотел, чтобы луч здравомыслия проник наконец в сердце его самолюбивой и обидчивой жены, и радость совсем вытеснила первоначальное удивление.
Он не знал, что поначалу мысль подарить Лютомеру хазарский пояс Хвалиса не только удивила Замилю, но и возмутила. Ибо исходила вовсе не от нее.
– Я такое дело задумала, чтобы и сыну твоему помочь, и врагам его отомстить, – шепнула ей Галица накануне вечером. – Тем, кто его из дома родного бежать заставил.
– Правда? – Замиля быстро обернулась и схватила ее за руку.
– Истинная правда. Помнишь пояс, который соколик наш от вятичей привез? Он у тебя?
– Здесь. – Замиля кивнула на укладку, покрытую золотистым персидским шелком.
– Надо его оборотню послать.
– Вот еще! – Замиля в негодовании вскочила. – Да они моего сына погубили, со свету сжили, а я теперь память о нем последнюю должна отдать?
– Недолго им на богатство радоваться. Глядишь, он к тебе еще вернется. А главное, соколик наш воротится. Сын тебе дороже или пояс? Станет он князем – сорок таких поясов у него будет!
– Да что ты задумала?
– Это тебе, княгиня-матушка, знать не надобно. Если спросят, клянись чем хочешь: не знаю, и все.
– Хорошо, – с сомнением все же согласилась Замиля, ибо предпочитала себя никакой опасности не подвергать. – А… Может, другое что подойдет? Зачем же сразу пояс?
Три десятка узорных серебряных бляшек, к тому же позолоченных, очень нравились ей самой: ей бы тоже пригодились такие подвески к ожерелью.
– На что-нибудь другое оборотень не польстится. – Галица покачала головой. – Он разных див навидался, а пояс такой во всей нашей земле один. Не откажется.
Вздохнув еще раз, Замиля полезла в укладку за своим сокровищем. Но Галица не стала забирать его сейчас, а велела сперва показать князю и заручиться его согласием.
– Дай ему в руки, пусть посмотрит как следует, – наставляла челядинка. – И ты тоже возьми, со всех сторон огляди.
– Чего глядеть – только душу травить.
– Это важно. И людей еще позовите, пусть все смотрят. И выйдет все по-нашему: враги погибнут, и на нас никто дурного не подумает. Это боги сами на нашей стороне, раз такой случай дают. Не упусти только!
Замиля выполнила наставления в точности: сама положила пояс на колени Вершине, вместе с ним пересчитала все бляшки, даже послала за Богорадом с Велетуром и при них объявила, что дарит пояс старшему княжескому наследнику ради мира в семье и дружбы. Ратиславичи удивились, и пояс некоторое время ходил по рукам: молодцы, мужики и старики рассматривали бляшки, щупали кожу, качали головами, подавляя зависть.