Так и повелось: дух в облике лисицы ловил ей дичь, и хотя иной раз приходилось есть мышей и лягушек, сварив их в уцелевшем горшке, Галица не жаловалась. Вот только хворост для очага приходилось ломать руками, но что за важность! Надо потерпеть, а терпения ей не занимать. Когда она достигнет своей главной цели, ни голодать, ни даже работать ей больше не придется.
Устроившись в избушке, Галица первым делом налила воды в самый большой из уцелевших горшков – лохани совсем рассохлись и развалились – и заговорила его на связь с «Велсовым оком» на старой росчисти. И вот сегодня ее позвали. Замиля все же сумела отправить ей весточку, хотя Галица даже из такой дали слышала, как трясется от страха хвалиска – эта неженка, которая последние двадцать лет только и забот имеет, что есть да спать!
Она хотела дать выкормышу время окрепнуть. В полную силу он должен был войти на солнцеворот. В пору, когда дни коротки и пасмурны, ночи длинны и темны, а слабое умирающее солнце не способно постоять за себя, те силы, на которые Галица опиралась, станут наиболее могучи. А ей предстояло нелегкое дело – подсадить своего выкормыша не куда-нибудь, а в душу князя Вершины. От этого человека зависела и ее судьба, и судьба Замили с сыном. Но завладеть душой князя, далекого потомка самого Велеса, – это вам не два зерна растереть! Это не лисица, даже не те простые угренские парни, которые послушно шли за ней в купальские ночи, как телки на веревочке, шли, чтобы найти свою смерть и своими душами увеличить силу ее выкормышей.
Семь лет она кормила подземного духа, из семи детенышей которого уцелел только один. Но одного хватит. Когда он окажется в душе Вершины, этот человек утратит собственную волю и будет делать то, что подскажет ему дух. То есть хозяйка духа – Галица. И жертва ничего не поймет: Вершине будет казаться, что он все делает так, как сам хочет – вот только желания его начнут полностью совпадать с желаниями Галицы. И он сам, без чужих советов, слушая только голосок из собственной души, прогонит всех жен, назовет Замилю своей княгиней, а ее сына – единственным наследником. И то, что дух-подсадка вскоре выпьет всю его жизненную силу и Вершина протянет не больше года, даже хорошо. За этот год Хвалислав успеет жениться на дочери какого-нибудь князя, приобретет сильных союзников, и смерть отца только освободит ему место.
А если родичи возмутятся, между ними начнется раздор, и в конце концов они, поддержанные ворожбой Галицы, перебьют друг друга. И Ратиславль будет пуст, как пуст нынче Ильган-городец!
Этим замыслам могли помешать дети Велезоры, но нашелся простой способ их отослать. Лютава уезжает, а брат будет сопровождать ее к жениху. Значит, нужно использовать то время, пока их нет рядом с отцом. И пусть потом оборотень вернется – будет поздно. Князь не примет его обратно.
Плохо, что до солнцеворота еще более трех месяцев, но медлить нельзя. Если и с этим не взойдет, то ей, Галице, останется лишь сдохнуть от голода в этой замшелой избе, потому что на всем свете ей больше некуда идти!
Вечером лисица вышла из леса, волоча за собой очередного зайца. Галица бросила тушку на лавку и легонько поманила выкормыша: выходи, мой родненький…
Бесплотное существо, видимое ей одной, выскользнуло из тела зверя, и лисица рухнула у порога как подкошенная. «Если не встанет, завтра и ее съем», – мелькнуло в мыслях женщины. Но ей было сейчас не до еды. Выкормыш скользнул к ней, привычно обвился вокруг шеи, прильнул к груди, греясь теплом человеческого тела, припал к душе, как младенец к материнской груди, стал жадно сосать живую силу. Галица лишь поглаживала его: так надо. Пусть пьет, набирается сил. Потом все к ней вернется. Вернется, как зерно на подсечной пашне первого года – в восемьдесят раз больше, чем было посеяно!
В день отъезда Лютомер зашел проститься с отцом. Вершина ждал его в избе Замили и выглядел вялым, будто не выспался, был бледен и немного хмурился, как при головной боли.
– Едете, стало быть? – Он смотрел на старшего сына так отстраненно, будто тот не вез сестру в жены дешнянскому князю, а собрался по грибы.
– Здоров ли ты, батюшка? – пристально на него глядя, спросил Лютомер.
– Здоров… только сердце что-то… тянет… – Вершина потер грудь ладонью.
– Послал бы ты за бабой Темяной, пусть она тебе свой «троесильный отвар» сделает.
– Надо бы… Так ты, стало быть, едешь? – повторил Вершина, словно уже успел забыть, о чем они говорили. – И… вот что… что же я сказать-то хотел? – Он опустил голову и взялся за лоб. – Хотел ска… Да, вот! – Он вроде бы вспомнил, но вид у него по-прежнему был недоумевающий. – Ты, сынок, сестру проводи, а сам… сам… побудь при ней покуда. Чтобы ей одной не оставаться в чужих людях. Побудь, пока… пока… я сам тебя назад не призову.
Лютомер удивленно поднял брови.
– Зима скоро! – напомнил он. – Пока реки не встали, мы только и успеем туда и назад.
– Ну… А будет надо, и на зиму оставайся.
– На зиму? – Лютомер уже не знал, что думать.
– Да. Я так велю. – Вершина вдруг нахмурился. – Такова моя отцовская воля над вами. А если ослушаешься, я…
Он опять замолчал, будто забыл, о чем вел речь. Лютомер смотрел на него во все глаза, и чем дольше смотрел, тем яснее видел некую темную тень на челе отца. А тот принялся ерзать на лавке, будто взгляд сына его царапал. Вершина закрыл глаза, нахмурился, словно голова болела, и махнул рукой:
– Ступай! Велес в путь!
Лютомер вышел. У него было сердце не на месте уже из-за того, что приходилось навсегда увозить Лютаву из родных краев. Какие перемены это принесет ему самому, он решил до возвращения домой не думать. А теперь и отец показался таким странным, что голова шла кругом.
Но, несмотря на удивление и тревогу, приказ отца в чем-то пришелся ему по душе. Не хотелось думать, какими пустыми и тоскливыми покажутся родные места без сестры. Так ли плохо получить позволение оставаться с ней там, на Десне? Ему давно пора было устраивать свое будущее, но Лютомер так свыкся с лесной жизнью, что его даже радовала возможно еще какое-то время оставить все как есть.
Под берегом возле Ратиславля уже ждала длинная вереница ладей: поклажа была уложена, гребцы ждали, когда придет пора браться за весла. Здесь был посол Благота: он жил на полпути между Ратиславлем и Витимеровым и теперь мог наконец вернуться домой. Возвращения он ждал с известным нетерпением: совсем недавно у него родился первый внук, и на эту осень назначено было имянаречение – ждали только деда. Потом тянулись дешнянские лодьи, а после всех – два десятка бойников, составлявших дружину невесты. От Вершины ехал его младший двоюродный брат Ратислав, которому было поручено передать невесту жениху, со своей женой Красеной.
Вот Яровед и его люди, воя и крича, ворвались в избу Обиляны, где в эти дни жила Лютава, и принялись «искать овечку». Под вопли женщин они перерыли все углы, куда для этого случая навалили всякий хлам, пока не обнаружили за печкой девушку, одетую в самую старую, нарочно выпачканную и порванную одежду. Она так сопротивлялась и вырывалась, что с ней совладали только втроем; завернув наконец в поволоку, Яровед на руках вынес ее из избы и устроил в своей лодье. Обиляна и прочие женщины вопили на берегу: дескать, украли дочь! – а дешняне уже взялись за весла. Бойники, везшие короба и укладки с приданым, тронулись следом. Из-под плотного белого шелка, оставшегося от матери, Лютава даже не видела, как поплыли назад родные берега. Паволока, будто сама смерть, скрыла прошлое от ее глаз, не дав бросить в прежнюю жизнь даже прощальный взгляд.
Дорога по Угре и по Рессе была хорошо известна и освоена, и трудностей от предстоящего пути никто не ждал. С давних времен здесь жила голядь, и через каждые пять поприщ или около того попадались ее городки – укрепления на мысах и холмах, огражденные рвами и валами со стеной наверху. Те, что умещались на пути дневного перехода, образовывали маленькое племя. Многие городцы были заброшены хозяевами давным-давно, иные даже – несколько веков назад, а на многих в последние десятилетия появились поселения пришлых славян, кривичей или вятичей. Не зная, мирной ли будет жизнь в чужом окружении, все подновляли обветшавшие укрепления.
Ехали шесть дней. Лютомер уже многократно проделывал этот путь, сопровождая отца в полюдье, поэтому знал все роды и их старейшин. Ресса – не слишком большая река, и на ее протяжении уместилось три волости. Сердцем каждой служил один из старых голядских городков – Можеск на речке Можайке, Коринск на речке Коренке, а последний, Чадославль, располагался уже в истоках Рессы, неподалеку от волока. Он тоже стоял на месте старого голядского городища, но исконные жители его давно сгинули. Какое-то время поселение оставалось заброшенным, укрепления ветшали, и даже его прежнее название забылось. Новую жизнь городок получил, когда князь Ратислав Космат, дед Вершины, послал сюда на житье своего второго сына, Чадослава. Тот привел с собой дружину из трех десятков парней, кому уже не хватало места на родовых угодьях, и здесь они основали новые роды, взяв в жены голядок из окрестных поселений. Их потомки и составляли население Чадославля и его волости.
Благота был сыном Чадослава Старого. В свою очередь, у него тоже имелись сыновья; за старшего вышла замуж Далянкина сестра Милема. У нее-то и родился три месяца назад первый внук старейшины, и после приезда деда сразу было назначено имянаречение. Лютомер и Лютава тоже получили приглашение на нем присутствовать: ведь у них с Благотой были общие предки, и не такие давние.
Пользуясь последним теплом уходящего лета, бойники разбили стан на опушке леса. Судя по всему, тут пахали неоднократно и земля настолько истощилась, что стала непригодна даже для пастбища. Старейшина дал им разрешение охотиться, тем более что излишки дичи они подносили ему же. Благота был очень рад: ему в эти дни приходилось кормить много гостей.
Лютава в охоте не участвовала, проводя время с Милемой и прочими здешними женщинами. Милему она знала с детства: та выросла возле Ратиславля и теперь хотела знать, у кого как обстоят дела в родных местах, кто женился, кто умер и так далее.