– А что же является реальностью? – художница застегнула молнию до подбородка и набросила капюшон.
– То, что можно потрогать, – девушка взяла со стола картонную коробку. – Пиццу забираю. На самом деле время в антропологии – самый размытый фактор. Почти всегда можно определить пол, более-менее точно – возраст и причину смерти. Ответить на вопрос «когда все произошло?» – вот что самое сложное. Особенно если нет остатков одежды. Хлопок, например, разлагается за десять лет. Шерсть – десятки лет. Чистая синтетика практически не разлагается. Вот я и удивилась, когда узнала, что вы используете такой старый холст! Он же натуральный, значит, практически сгнил. Вы бы сказали заказчику, что это выброшенные деньги.
Слегка озадаченная внезапной сменой темы, Александра покачала головой:
– Я и так ему лишнего наговорила. Тебе-то с твоими клиентами церемониться ни к чему, а мне приходится!
Нина пристально взглянула на нее, и вдруг показалась художнице намного старше своих лет.
– Ни к чему церемониться? – переспросила она. – Это вы напрасно. Смерть заслуживает такого же уважения, как и жизнь. В мертвом теле продолжают происходить процессы, да еще какие интересные! Жизнь, в ее химическом смысле, вовсе не заканчивается, а развивается, очень даже бурно. Поболтать со своими клиентами я, конечно, не могу, но пообщаться – запросто. А вот так называемые живые люди…
Глаза Нины презрительно сузились.
– Не всегда такие уж и живые. Нет, они функционируют, разговаривают, но это может быть только оболочка человека. Как пустой орех, внутри которого одна горечь, пыль. Вот здешний сторож, например.
– Жора? – изумленно переспросила Александра.
– Ну да, – хладнокровно подтвердила Нина. – После стольких лет употребления тяжелых наркотиков человек не может остаться прежним. Деградирует не только физически, психически, но и как человек вообще.
– Он… Рассказал тебе?
– Жора мне улыбнулся, хотя он старается этого не делать, и я рассмотрела его зубы. – Прижимая к груди коробку с пиццей, девушка похлопала свободной рукой по карману парки. – Зубы мне все и рассказали. Эти черные точки – кариес Левенталя, характерные изменения костной ткани в результате долгосрочного употребления героина. Вот беда, – добавила она совсем другим, озабоченным тоном, – забыла в Москве перчатки! Ночью по области обещают до минус тридцати…
За окном в резком белом свете прожектора медленно двигалась сгорбленная фигура, каждое движение которой сопровождалось визгом спекшегося снега, разрезаемого скребком. Нина кивнула в сторону окна:
– То, что он двигается, еще не доказывает, что он полноценно живет. Ладно, хватит философии! Идемте работать.
Глава 5
Проснувшись, Александра не сразу вспомнила, где находится, и в первый миг изумленно созерцала стену, сложенную из бруса, пеньку, торчавшую из щелей, синий сумрак в окне без занавесок. Опомнившись, она глубже залезла под одеяло. В спальне было тепло, но деревянный дом потрескивал от резкого перепада температур. На дворе стоял сильный мороз.
Вчера, ложась спать, Александра набила камин дровами, затем два раза вставала среди ночи и подбрасывала топливо, не столько ради себя, сколько ради постоянной температуры в помещении, где сушились холсты. Они с Ниной работали допоздна, девушка ушла в свое шале только около полуночи. Она по-прежнему безукоризненно следовала всем указаниям Александры, еще раз сбегала в главное здание – на этот раз за кухонными полотенцами, на которых художница собиралась разложить для просушки холсты. Напоследок по собственной инициативе (или по привычке) привела стол с инструментами в порядок, вымыла кисти. Но художница не могла не обратить внимание на то, что в последний час перед уходом мысли ее подручной были далеко. Нина работала молча, глубоко задумавшись, часто хмурилась. Иногда, резко подняв голову, смотрела на Александру с таким видом, словно собиралась задать какой-то вопрос, но ни разу не проронила ни слова. Ушла она, едва попрощавшись. Выйдя на крыльцо, съежилась в своей легкой парке, засунула руки в рукава и бегом пустилась по расчищенной дорожке. Снег верещал под подошвами ее высоких ботинок. Мороз стоял такой, что у Александры за пару секунд онемело лицо, и, закрыв дверь, она растерла нос и щеки, потерявшие чувствительность.
И сейчас ей вовсе не хотелось выползать из-под одеяла, хотя она легла спать в свитере, носках и спортивных штанах. В ее бывшей мастерской, в мансарде, где отопления не было вовсе, зимой стояли лютые холода, и художница привыкла спать одетой.
Александра пошарила рукой по полу, отыскивая телефон, и вдруг замерла, прислушиваясь. Внизу кто-то ходил. Она явственно расслышала шаги, затем звон кочерги о каминную решетку. «Я не заперла дверь! Наверное, Нина…» Торопливо выбравшись из постели, художница спустилась на первый этаж. На нижней ступеньке она остановилась, смущенно приглаживая слежавшиеся во сне волосы. У камина, держа кочергу наперевес, словно готовясь к драке, стоял Богуславский.
– Любите поспать? – осведомился он. Его улыбка «наоборот» была вполне приветливой. – От здешнего воздуха опьянеть можно. Все еще спят. А я заглянул проститься.
– Уезжаете? – задав этот никчемный вопрос, Александра почувствовала себя очень глупо.
Максим кивнул, не сводя с нее внимательного взгляда. Теперь, когда лицо хозяина отеля было хорошо освещено, Александра поразилась тому, как слабо окрашена радужка его глаз. «Ближе всего к серому, но это даже не серый… Какого цвета талая вода? Талая вода на льду. Вот такие у него глаза. Цвет есть у всего».
– Опять вы меня рассматриваете. – Максим склонился к камину и разворошил груду углей кочергой. – Учтите, свой портрет я вам заказывать не собираюсь! Вообще, живопись терпеть не могу.
Захватив из дровницы пару поленьев, осторожно уложил их на угли. Александра, придя в себя окончательно, направилась к кофейному столику и включила чайник.
– А как это сочетается с арт-отелем? – осведомилась она, глядя на Максима. Тот высоко вздернул плечи, не оборачиваясь, глядя на медленно поднимавшееся пламя. Александра уже успела понять, что хозяин отеля предпочитает общаться, стоя к собеседнику спиной.
– Это просто маркетинговый ход, я же вам объяснял, – ответил он. – Сейчас в Подмосковье отелей как поганок по осени. Надо как-то выделяться.
– Но я подумала… – Она вскрыла два пакетика кофе и высыпала их в кружку. – Что раз вы ходите по аукционам, то интересуетесь искусством больше, чем многие…
Художница запнулась. Максим обернулся через плечо:
– Ну? Договаривайте! Многие нувориши, вы хотели сказать? Или бандиты?
– Я вообще не это хотела сказать, – запротестовала Александра, но Максим остановил ее возражения взмахом руки:
– Я не бандит и не нувориш. И во всем своем состоянии виноват сам, наследства ни от кого не получал. А вот как раз бандиты и нувориши очень даже интересуются искусством. Некоторые даже отличают дрянь от не дряни. Вы же маклер, наверняка встречали такие экземпляры.
– Приходилось, – осторожно ответила Александра.
Чайник вскипел и выключился, она налила кипяток в кружку. То, что получилось, сильно отличалось от крепкого кофе, который Александра варила по утрам, но долгая жизнь в спартанских условиях приучила художницу к непритязательности. Она была почти равнодушна к еде и совершенно равнодушна к нарядам. Однако сейчас Александра ловила себя на том, что ей неловко стоять перед заказчиком в растянутом свитере, спортивных штанах и носках.
Между тем Максима ее затрапезный вид вовсе, казалось, не волновал. Отойдя от камина, он приблизился к столику и заглянул в кружку:
– Мне тоже можно? Я на кухне ничего не нашел. Жора дрыхнет еще, дело молодое, да и умаялся. Полночи снег чистил. Не будил он вас?
– Нет, спала как убитая. – Александра взяла пустую кружку с подноса и наскоро приготовила кофе. – Слушайте, Жора большой молодец. Я слышала, победить такую зависимость удается единицам. Даже в самых лучших клиниках…
– Его спасли не только доктора. – Максим взял кружку и осторожно сдул вьющийся над поверхностью кофе пар. – Его спасла идея. Он из тех людей, которым для существования требуется какой-то идеал. Сперва была большая любовь…
Максим, прикрыв глаза, сделал глоток. Поставил кружку на столик:
– Ну и пойло. Потом эта большая любовь довела его до того, до чего довела. Девица оказалась наркозависимой, Жора продержался недолго. Обыкновенная история… Потом она его бросила, напоследок обчистив до нитки. Исчезла. Парень буквально доходил. В этом состоянии я его и встретил. Дальше лечение, долгое, тяжелое… Он тосковал и не хотел бороться. Эту любовь надо было чем-то вытеснить, дать ему другой идеал. К счастью, Жора любит читать. Я стал ему подсовывать книги, по истории, в основном. Как ни странно, помогло. Он и раньше увлекался славянской тематикой – символикой, мифологией, с подачи той же девицы.
Максим снова взял кружку, с сомнением заглянул в нее и сделал еще глоток.
– Беда в том, – продолжал он, глядя на Александру поверх кружки, – что Жора всем увлекается слишком сильно, до фанатизма. И мать его такая же была, это ее сгубило.
Со славянскими идеями тоже можно далеко зайти, согласитесь. Так что лучше его держать подальше от цивилизации, меньше беды будет. Пока парень живет в лесу, он ни во что не ввяжется, и мне не придется его опять спасать. Ну ладно, я поехал!
Максим поставил кружку на стол. Александра, несколько растерявшись от внезапной концовки увлекательного рассказа, последовала его примеру.
– До рассвета почти час, – оттянув рукав кожаной куртки, он взглянул на тяжелые часы из белого металла с синим циферблатом. – Сегодня солнце встанет, как и вчера, но сядет на две минуты позже. А вот завтра световой день снова прибывает с двух сторон. Как в тот день, когда мы с вами встретились.
Богуславский не сказал ничего особенного, но Александра вздрогнула от последней фразы. В этих словах слышалось что-то большее, чем упоминание заказчика о знакомстве с исполнителем заказа. Возможно, впечатление создавал прямой взгляд, пристальный, испытующий – Максим не сводил с нее глаз. Но в этом взгляде не было и намека на мужской интерес. Хозяин отеля словно чего-то ждал от нее, слова или действия, а она не понимала, в чем дело.