— Мало ли он тут треплется? Но ты права, я ему скажу, чтоб покрепче держал своё помело.
Долина, зажатая между горных кряжей, расширилась. Экспедиция теперь шла в стороне от реки. Ровные поляны разнотравья сменились густой урёмой из белоснежных берёз. Деревца все были изогнутые, но здоровые, без чёрных пятен. На гладкой коре едва заметным пушком кудрявились бело-розовые лоскутки. Затем началась старая гарь. Лесок в ней был молоденьким, из совсем тонких берёзок, а на земле чернели сломки старой чащи. Бурелом изгнил, сровнялся и почти не мешал лошадям.
Гарь постепенно сменилась голым изволоком. По мягкому, едва ощутимому склону кони зашагали ещё увереннее.
Стрекотали кузнечики. Небо обмело сухими раскрошенными облаками. Жар усиливался, становился широким, глухим.
Впереди уже показалась синева озера Бурсугай-Нур, когда Марина Викторовна наконец увидела Артёма. Тот рысью нагонял хвост экспедиции.
— Где тебя носит?! — крикнула она, когда сын поравнялся с ней. — Что случилось? — Мама сразу заметила его обеспокоенный взгляд.
— Тихо. Нужно всё рассказать папе.
— Да что случилось?
— Не сейчас.
Дальше Артём ехал спокойнее, опасаясь привлечь внимание. Мама последовала за ним.
Сергей Николаевич, Баир, Фёдор Кузьмич и Джамбул успели уехать далеко вперёд. Спешились и, разложив карту на камне, обсуждали дальнейший путь.
Маршрут Гришавина предполагал поворот в самом начале урочища Тухэрэн, уводил вверх по реке Хаката к горному озеру Ишхэн-Ехе-Нур. Там нужно было спуститься по реке Дэдэ-Ишхэ, из этого озера вытекавшей. Джамбул уверял, что делать такой крюк нет никакого смысла, советовал сократить путь, отправившись напрямик, вдоль озера Хара-Нур:
— Озеро по этой же долине тянется. Зачем в горы сворачивать? В половодье по нему сложно ходить, но в такую жару там мелко и лошадям по берегу идти будет проще. Ты что скажешь? — монгол посмотрел на погонщика.
Баир пожал плечами, признал, что особой разницы не видит:
— Так и так пройдём. Сразу не скажешь, где сейчас сложнее.
Фёдор Кузьмич поддержал Джамбула. Но Сергей Николаевич хотел непременно идти по карте Гришавина, считал, что экспедиция и без того сократила большую часть пути, который следовало начинать по следам Дёмина, от Китойских гольцов. Спор затягивался. Сергей Николаевич ещё раз выслушал всех проводников, но мнения своего не изменил и распорядился готовиться к повороту на северо-восток.
Проводники уже расселись по коням, когда их нагнали Артём и Марина Викторовна. Мама взглядом показала Сергею Николаевичу, что нужно поговорить наедине.
Наконец юноша мог рассказать всё, что его томило в последние дни. Торопясь и сбиваясь, он поведал папе о том, как ночью подслушал странный разговор возле дедушкиного дома, как увидел Джамбула и участкового. Как Солонго пыталась убить его, напугав лошадь. Как он стал подглядывать за юной монголкой. Как вернулся назад, по другому берегу реки. Как поднялся на возвышенность, а там увидел, что по их следу едут три всадника:
— За нами следят! Все с ружьями. Все как один в зелёных куртках! А девчонка, конечно, доносит им. Слушает, что мы говорим, а потом едет назад, передаёт наши планы. Она тут как посыльный. Я ведь по её следу пошёл — она точно к тем всадникам направлялась. Это люди Джамбула, и он с ними через дочь общается!
Сергей Николаевич, закурив, молча слушал сына.
— Что же ты сразу не сказал? Почему один поехал? — воскликнула Марина Викторовна. — А если бы опять с коня упал? Где тебя потом искать?!
Артём только в раздражении махнул рукой. Мамина забота сейчас казалась ему особенно неуместной.
— И правда, почему ты раньше не сказал? — наконец спросил папа.
— Ты бы мне не поверил. Я… хотел подождать. Найти что-то более… существенное.
— Существенное? Ну да…
Сергей Николаевич хмурился, и Артём был уверен, что папа уже думает, как наказать монгола, как устроить засаду и встретить преследователей выстрелами из ружей. Ждал, что он сейчас похвалит его за смелость и сообразительность. Вместо этого Сергей Николаевич промолвил:
— Так. Теперь ты ни на шаг не отходишь от Кузьмича. Больше никаких отлучек от экспедиции.
— Но пап…
— Это не обсуждается. Не знаю, что ты себе напридумывал, но мама права. Если ты пропадёшь, всё наше дело окажется под ударом. Понимаешь? Вместо того чтобы продолжать экспедицию, мы будем тебя искать. А если ты покалечишься, то придётся вообще всё отменять, вывозить тебя назад, к Шаснуру.
— Но девчонка…
— Её зовут Солонго. И она с детства в седле. Если Джамбул отпускает её кататься по округе, значит, доверяет ей. А я тебе не доверяю.
— Да я не об этом, она ведь…
— Тихо! Никаких больше фантазий…
— Я же видел…
— Ничего ты не видел! Кто-то шатался во дворе, хорошо. Сам ведь сказал, что толком не разглядел их, что говорили они по-бурятски. Ты был напуган, увидев погром в доме. Потом заметил каких-то пьянчуг и нафантазировал себе…
— Ничего я не фантазировал…
— А те три всадника — простые охотники. Уж чего-чего, а охотников тут можно повстречать где угодно.
Артём хотел ответить, но не смог. Понял, что не сдержит слёз обиды. Только крепче сжал челюсти, взглянул на маму, ожидая от неё хоть какой-то помощи. Марина Викторовна молчала. Слова сына поначалу взволновали её, но теперь она была согласна с мужем.
Артём выслал лошадь шенкелями[10].
— Ни на шаг от Кузьмича! — громко повторил папа.
— Строго ты с ним, — вздохнула Марина Викторовна.
— Ничего. Дурь только так и можно выбить. Тут и без него хватает проблем.
Артём в самом деле поскакал к егерю, но не для того, чтобы выполнить поручение отца, а чтобы рассказать ему всю правду о Джамбуле. Юноша чувствовал, что один не справится, что в этом деле ему понадобится помощь, а кроме Фёдора Кузьмича, обратиться было не к кому.
Старик Нагибин, в отличие от Сергея Николаевича, словами Артёма заинтересовался. Внимательно выслушал все подробности, лишь иногда перебивал короткими вопросами. Артём почувствовал, что егерь ему верит, и немного успокоился.
— Жаль, что ты в Кырене молчал. Надо было сразу идти ко мне. Там с этим Джамбулом было бы проще сладить. Понимаешь, о чём я?
Артём кивнул.
— Ну, ничего. Пока молчи. Я скажу своим. Будем вчетвером следить. А там посмотрим. Ведь он тебе сразу показался подозрительным, этот монгол?
— Да.
— Молодец, парень. Не зря дедушка так тебя нахваливал. Ты хоть и городской, а хватка у тебя таёжная, уж поверь.
Фёдор Кузьмич подъехал совсем близко к Артёму — так, что их лошади чуть не соприкоснулись стременами. Посмотрел юноше в глаза и тихо спросил:
— А больше ничего мне не расскажешь?
Артём растерялся. Этот настойчивый, сухой взгляд и пугал, и очаровывал одновременно. Хотелось, не таясь, поведать егерю и про дневники деда, и про золото Дёмина, и про приметы, по которым ещё предстоит искать путь. Артём понимал, что так будет лучше всего. Егерю следовало всё знать, не было никакого смысла таить от него настоящие цели экспедиции. На него можно было положиться. Дедушка не дружил со случайными людьми. И всё же Артём сдержался. Понимал, что так предаст папу. Тот, конечно, сам предал его своим недоверием и грубым ответом, но достаточно было и того, что Артём рассказал Фёдору Кузьмичу о монголе.
— Нет, больше ничего, — юноша отвёл взгляд.
— Ладно. Но если что всплывёт, говори, — егерь чуть усмехнулся.
Артёму вспомнились дедушкины слова: «Никогда не ругай других людей. Тем более своих родителей. То, что отец не пустил тебя в поход, ещё не значит, что он плохой. Просто он упустил что-то из виду, не прочувствовал. И вообще, плохое — это всегда отсутствие хорошего. Понимаешь? Это как с темнотой, которой на самом деле не существует. Есть только свет. А когда он заканчивается, приходит тьма. Так и со всем остальным. Нет жестокости, есть недостаток человечности. Нет лени, есть недостаток мотивации. Смотри на всё, думая о хорошем, не придавай плохому самостоятельности, чтобы не усиливать его. Не борись с плохим, а сражайся за хорошее!»
«Наверное, дедушка прав. Папа не такой уж плохой. Просто он что-то упускает из виду, — думал Артём. — Если б не он, я бы вообще сейчас сидел с бабушкой в Чите. Вот уж была бы радость».
Фёдор Кузьмич видел, что Артём едет задумчивый, молчаливый. Решил приободрить его — заговорщицки улыбнулся и спросил:
— Открыть тебе секрет?
— Какой? — прошептал Артём.
— Монголы ведь давно водятся с лошадьми, — Фёдор Кузьмич похлопал своего коня по холке. — Сблизились с ними. На свой манер. И давно придумали, как быстро, за час или даже полчаса, укротить самого ретивого жеребца. Понимаешь, о чём я?
— Да.
— Способ хороший, простой. Только они не любят о нём говорить. Держат в тайне.
— А вы его знаете?
— Знаю. Если хочешь, расскажу.
Артём улыбнулся. Огляделся, будто их кто-то мог подслушать, и, не заметив никого поблизости, кивнул.
— Всё просто, — Фёдор Кузьмич опять подъехал к Артёму вплотную. Говорил медленно, вкрадчиво. И пристально смотрел сухим взглядом, будто выверяя, всё ли Артём понимает: — Из брёвен складывают загон. Совсем небольшой, в таком не развернёшься. Сами собираются вокруг загона, а внутрь заводят жеребца. С ним идёт только самый опытный объездчик. Жеребец молодой, пугливый, в руки даваться не хочет, к себе не подпускает. Неверно подойдёшь, так он тебя лягнёт. Объездчик встаёт в центр. Берёт нагайку, пустую, без шлепка. И хлещет по воздуху. Вот так. — Егерь изобразил удары плети, посмеиваясь над тем, как внимательно следит за его движениями Артём. — Хлёст-хлёст. Жеребец, конечно, пугается и бежит как от чумы. А бежать-то некуда. И он наворачивает круги. Первый. Второй. Третий. Четвёртый… Кружится вокруг объездчика. А он знай себе выпарывает воздух, как тот перс порол море. А монголы все улюлюкают, топчутся. Жеребец пугается всё больше. Того и гляди перемахнёт через брёвна, но высоковато для него. Держишь мысль?