ь, что все эти лица принадлежат одному человеку. Достаточно было чуть перевести взгляд, посмотреть не в глаза, а на лоб или подбородок егеря — и его облик мгновенно менялся, отличаясь не только эмоциями, но даже возрастом и цветом кожи. Никогда прежде Артём не замечал такой игры света. Всё более настойчиво всматривался в лицо Фёдора Кузьмича, видел, как радость, восторг, смех истончались, растворялись, словно выброшенная на берег рыбка-голомянка, а под ними проступали пепельные, исполосованные огненными жилками образы молчаливой жестокости.
— Тысяча лиц, да? — прошептал ему в самое ухо Джамбул.
Артём не знал, чего испугался больше: самого монгола или того, что он так точно озвучил его мысли.
— Он кубулгат, — продолжал шептать Джамбул. — Сын лунной Чель-паги. Оборотень.
Артём вздрогнул. Монгол в точности повторил слова Тюрина. Сразу вспомнилось, с каким трепетом профессор изучал статуэтку получеловека-полумедведя. «Что всё это значит?» — юноша терялся в догадках. Не знал, как увязать нефритовую безделушку из дедушкиного сейфа, странное поведение Тюрина и неожиданные слова монгола. Вздохнув, решил, что дело тут в какой-нибудь глупой бурятской легенде. Сейчас хватало и других, более насущных проблем.
— Все мы произошли от медведей, — не останавливался Джамбул, словно торопился сказать Артёму нечто важное, — и все мы отчасти кубулгаты. Кто-то больше, кто-то меньше. Медведь внутри мучает человека, делает ему больно. Кубулгаты опасны, они несут страдания. Но когда уйдёт последний из них, настанет конец всему, что мы знаем.
Артём мотнул головой. Он ничего не понимал из слов монгола. «Ерунда какая-то».
— Оглядись. Посмотри на людей. Я знаю, ты увидишь.
Артём нехотя стал вглядываться в лица тех, кто сидел рядом с ним, вокруг костра. Затаившись, увидел, что их лица тоже меняются — не так резко, как лицо Фёдора Кузьмича, но всё же меняются. Увидел, как слёзы, недовольство у мамы идут вслед за безмятежной улыбкой. Как высокомерие, презрение у папы сменяются искренней заботой и безудержным ликованием. Как лицо профессора Тюрина показывает то брезгливость, то оскомину, а потом загорается страстью, слепой увлечённостью. На лицах Славы, обоих охотников и самого Джамбула в свете красных бликов тоже мелькали чувства, воспоминания. А потом все лица разом успокоились. На них застыла маска усталости и глубокой покорности. Боясь пошевелиться, Артём смотрел на окружившие его изваяния, давно мёртвые, неподвижные. Ливень затих. Теперь вместо дождевых капель на землю падал серый пепел.
— Я знаю, ты видишь, — голос Джамбула разрушил эту иллюзию. Разом вернулся шум дождя. Все люди ожили, зашевелились.
Слава кружкой женил свежезаваренный чай[17]. Перемешав содержимое котелка, отставил его в сторону и прикрыл крышкой. Охотники Тензин и Чагдар раскладывали по мискам макароны с тушёнкой, говорили, что, как только погода наладится, нужно будет настрелять дичи.
— Фёдор Кузьмич — плохой человек? — спросил Артём, больше для того, чтобы своим голосом окончательно развеять наваждение.
— Плохих людей не бывает, — ответил Джамбул, — бывают плохие желания и плохие поступки.
— Желания и поступки? Но ведь это и есть человек.
— Поступки меняются, человек остаётся.
Артём пожал плечами:
— Дедушка говорил, мы проживаем много жизней. Изменившись, становимся другими людьми, чужаками сами себе. Тот, кем я был в пять лет, — совсем другой мальчик, со мной почти не связанный. И тот, кем я буду через двадцать лет, будет мне чужаком. Я к тому времени умру.
Монгол не успел ответить. В разговор вмешался Сергей Николаевич. Он долго прислушивался к тому, что монгол говорил Артёму, терпел его шаманские сказки, надеялся, что тот объяснит поведение дочери, и наконец решил задать прямой вопрос:
— Зачем Солонго сожгла приметы?
Слава насторожился. Посмотрел в сторону второго костра, у которого сидели отец с братом.
— Хотела сберечь тайну, — улыбнулся Джамбул.
— Тайну Корчагина?
— Да. Она любила Виктора Каюмовича.
— Любила? — ещё больше удивился Сергей Николаевич.
— Да. Он заботился о ней. Я не так хорошо знал Корчагина. Встретил его в Кырене. Он взял меня в экспедицию. Меня и мою дочь.
— Мы уже догадались, — поморщился Сергей Николаевич. — Почему ты сразу не сказал?
— Я не знал, можно ли вам доверять.
— То есть как?
— Виктор Каюмович говорил, завистники отнимут у него открытие. Он никому не доверял. Даже мне. Мы хорошо шли по карте, а потом он сказал сторожить лагерь. Ушёл один. Мы ждали две недели.
— Всё сходится. Старик Корчагин так и планировал.
— Я не прощу себе, что во второй раз Виктор Каюмович ушёл без меня. Но я не мог ему помешать. А потом он пропал… Я был благодарен ему за доброе отношение, хотел… Я следил за его домом, ждал… Он так и не вернулся.
Было странно видеть, как этот гигант с могучими руками, сгорбившись, путается в словах и оправдывается. «Кубулгат», — невольно подумал Артём.
— Я решил, что все забыли про Виктора Каюмовича, а потом Савельев сказал мне, что дом ограбили.
— Кто?
— Участковый, ваша жена его видела, — Джамбул посмотрел на Марину Викторовну. — Ведь это он в своё время познакомил меня с Виктором Каюмовичем.
— Так ты нарочно тогда на рынке начал советовать мне лошадей? Набивался в помощники?
— Да. Я думал, вы из тех, кто хочет украсть открытие Виктора Каюмовича.
— Как можно украсть у того, кто погиб?
— У мёртвых воровать проще всего.
— Понятно…
— Сол видела, что нас преследуют охотники. Видела, как они встречались с ним, — Джамбул пальцем указал в сторону не то егеря, не то Юры. — Поняла, что можно ждать беды. Следила за ними. Старалась подслушать, выведать их планы.
— Решила, что открытие Корчагина в опасности, и поэтому сожгла рисунки?
— Да.
— Так не доставайся же ты никому?
— Что ты знаешь о приметах? — к костру подошёл Юра.
Артём не сдержал удивления. Нагибин слышал их разговор, несмотря на расстояние и шум грозы.
— Ничего, — признался Джамбул. — Виктор Каюмович ничего нам не рассказывал. Я видел только карту.
— Где ты его ждал?
— Там, — монгол указал в сторону горы, той самой, что была второй приметой.
— Уже что-то, — Юра поглядел в сторону второго костра, туда, где сидел его отец. — Далеко вы ушли?
— Нет. Километров семнадцать за перевалом.
— Что же ты молчал?!
— Меня никто не спрашивал.
— Велика фигура, да дура, — хохотнул Слава, поглаживая приклад ружья.
— Ты запомни, дружок, — Юра склонился к лицу Джамбула. — Будешь и дальше дурочку играть — долго не протянешь. Ясно?
Выпрямившись, Юра уже громче сказал:
— Значит, завтра выдвигаемся. Ты, — он ткнул монгола в плечо, — показываешь путь. Доведёшь до вашей стоянки. А ты, — Юра посмотрел на Артёма, — доставай третью примету. Там будем разбираться, что к чему.
Когда Нагибин вернулся под тент к отцу, Сергей Николаевич как можно тише спросил:
— Значит, старик Корчагин не показал тебе ни одной приметы?
— Э-э! — протянул Слава. — У костра говорить тихо неприлично. Вас что, не учили манерам?
— Нет, — качнул головой Джамбул.
— Странно, — нахмурился Сергей Николаевич.
— Что? — спросила его Марина Викторовна, но всё поняла сама и замолчала.
«Действительно странно, что дедушка не показал Джамбулу ни одного рисунка, — подумал Артём. — Он ведь только для того и брал проводника. Боялся, что сам по картинкам не пройдёт. Что-то тут не сходится…»
— Да уж… — протянул Сергей Николаевич. — Набирал я в экспедицию сторонних людей. Оказалось, все каким-то боком связаны с Корчагиным.
— Итс э смол ворлд, — изрёк Слава.
— Говоришь по-английски? — ехидно спросил Сергей Николаевич.
— А то, — Слава довольно кивнул.
Под тент вернулся Баир. Вымокший, весь осунувшийся, с распухшими глазами, он молча сел возле костра. Марина Викторовна поставила перед ним миску с макаронами, но есть погонщик отказался.
— Так ты у нас лесоруб? — Сергей Николаевич посмотрел на Джамбула.
— Нет, — монгол улыбнулся. При свете костра улыбка казалась оскалом. — Виктор Каюмович так меня называл. Говорил, что с моими руками деревья рубить, а не строителем работать. — Помолчав, добавил: — Это ты в его записях прочитал?
— Ну да.
Джамбул, задумавшись, кивнул и больше ни о чём не спрашивал.
Когда все уже укладывались спать, вернулся Очир. О чём-то коротко переговорил с Фёдором Кузьмичом и сел к его костру доедать остатки макарон.
На ночь Юра связал руки Сергею Николаевичу, Баиру и Джамбулу. Их поселили в отдельной палатке. Там же у выхода в тамбур лёг один из охотников — Тензин.
Артёма с мамой связывать не стали. Их также поселили в отдельной палатке, возле которой ночевал Чагдар — молчаливый, хмурый охотник с тёмной, короткой, будто сложенной тугими кольцами шеей. От него пахло алкоголем. Уловив этот запах, Слава только усмехнулся. Чагдар лежал в обнимку с ружьём.
Гроза ушла за горы, но дождь не прекращался, продолжал барабанить по тенту. Небо вспыхивало на востоке, но зарницы были далёкими, бледными. Изредка невпопад до лагеря докатывались отзвуки грома.
Артём спал тревожно, то и дело просыпался. Ему снилось, как замертво падает Ринчима, как Фёдор Кузьмич, отчего-то одетый в медвежью шкуру, сидит возле костровища, ножом в кровь ковыряет свои звериные клыки — словно в надежде избавиться от них и так превратиться в настоящего человека.
Юбка палатки дрожала, хлопала на ветру. Артёму казалось, что рядом ходит волк или медведь. Он прислушивался, угадывал мягкие шаги. Думал разбудить охотника, но сдержался. Потом услышал, как шелестит тент. Кажется, ветром вырвало один из колышков. В этом не было ничего опасного, и Артём закрыл глаза, надеясь поскорее уснуть, но тут различил медленный звук рвущейся ткани. Привстал в испуге. Хотел позвать маму, как вдруг рот ему закрыла влажная тугая ладонь.