— С тобой, земля, мы слиты воедино. Моею стала и судьба твоя. Поклон тебе от сердца, край родимый, любимая Бурятия моя, — закончил егерь, почёсывая бугристый шрам на лбу.
Баир теперь ехал молча, но юноша ещё долго слышал отзвуки его песни. Думал о том, как раньше жил этот край — высокими горами защищённый от человека, не знавший ни выстрелов, ни стука топоров. И такой нелепой показалась ему экспедиция в поисках золота Дёмина и таинственного открытия Виктора Каюмовича. Нелепой и бессмысленной. Не стоящей ни страданий Баира, ни жизни Ринчимы. Дедушка всегда говорил, что самое грустное в нашем мире — это смерть. Смерть любого живого существа, но прежде всего — человека, который знает и всегда предчувствует свою неизбежную гибель.
— Человек не способен себя убить, — говорил дедушка Марине Викторовне. Артём, тогда ещё десятилетний мальчик, стоял в дверях, слушал и запоминал их разговор.
— Пап, что ты такое говоришь? А как же самоубийцы? Почитай газеты!
— Нет, родная, газеты я не читал раньше и теперь не собираюсь. Ты, главное, пойми: человек может выстрелить в себя, повеситься, броситься с моста — это да, но убить себя не может.
— Не понимаю.
— Убивает пуля, верёвка, падение в холодную воду, но не сам человек. Точнее даже — травма мозга, удушение, переохлаждение… Человек себя не убивает. Он только совершает поступки, приводящие к смерти. И совершает их, потому что не верит в смерть. Как пассажир, севший на самолёт, который разобьётся, так и тот, кто выстрелил себе в висок, не знал, не мог знать, что такое действие приведёт к окончанию жизни.
— Не понимаю, — по-прежнему качала головой Марина Викторовна.
— Никто из живущих не верит в свою смерть. Жизнь — это чудо. Она превосходит все возможные чудеса, даже вымышленные. А единственная настоящая трагедия — это смерть. Страдания тела и души, даже самые страшные из них, ничтожны. Я согласен на худшую из жизней, лишь бы не умирать. Предайте меня, распните. И если боль — единственное, что мне дозволено чувствовать, пусть так, я согласен, только бы жить. Любые чувства, даже боль, — это чудо, как и сама жизнь. Но я согласен жить и без чувств, в темноте обезумевшего, одинокого ума. Позвольте дышать, даже если кругом — худшее зловонье. Мне, как и всем людям, повезло родиться. Повезло думать. Лишившись всех чувств и восприятий, но оставшись наедине с одной-единственной, пусть болезненной мыслью, я всё равно буду по-своему счастлив.
Артём, как и мама, не понимал дедушку. В десять лет поход к зубному врачу и вросший ноготь казались ему худшими несчастьями, которые только могут обрушиться на человека. Но теперь, увидев смерть Ринчимы, услышав песню её мужа, Артём стал отдалённо понимать дедушкины слова. Сейчас казалось до нелепого ироничным то, что Виктор Каюмович, так любивший жизнь, погиб сам, погубил ни в чём не повинную Ринчиму, заставил рисковать собой дочь и внука.
«Надеюсь, твоя тайна хоть отчасти оправдает всё это», — вздохнул юноша, настойчиво дёргая повод. Лошадь плохо чувствовала трензель[23] и не хотела поворачивать. Приходилось дёргать сильнее.
Лес чередовался выраженными участками. Приятнее всего было ехать по лиственничному. Лошадям вольно шагалось по гладким полянам валежника. Затем начинался осиновый лес с густым высоким подлеском. Кони выдавливали траву, ломали ветки черёмухи и таволги. Охотники Чагдар и Тензин в такие минуты начинали оживлённо перекрикиваться, объезжать экспедицию, подгонять пленников — боялись, что кто-то из них задумает бежать.
Начались галечные поляны. Тут редкой каланчой стояли лиственницы, под ними лежал кедрач. Галька быстро сменилась мхами, поначалу болотистыми, с чавканьем принимавшими копыта лошадей.
Между больших валунов единым букетом стояли крупные листья бадана и еловые стебельки плауна с жёлтой пушистой верхушкой. Вокруг них лежала серая пряжа ягеля.
Казалось, что моховая пустыня затянется, но вскоре за небольшим пригорком открылась дубрава.
Лес продолжал меняться, и каждый участок был по-своему сложным. Особенно неприятным оказался берёзовый с вкраплением лиственниц. Там начался бурелом. Поваленные деревья лежали путаным лабиринтом в несколько слоёв. Нижние слои подгнили, и кони часто упадали в них — они могли легко переломать ноги, поэтому путники спешились. Джамбул и следопыт Очир шли впереди — прокладывали обходные тропы. Следом с ружьём в руках шёл Юра.
Здесь, среди бурелома, пришлось заночевать. Артём так и не успел переговорить ни с мамой, ни с папой. Поблизости всегда был кто-то из Нагибиных или охотников. Юноша опасался, что Солонго опять попробует прийти к нему в палатку — тогда её точно поймают, — но потом догадался, что свет от светильника её спугнёт, и уснул без тревог.
До места, о котором говорил Джамбул, экспедиция добралась только к вечеру второго дня. Монгол остановился на берегу шумной реки.
— Ты говоришь, что сидел тут две недели, — прищурился Юра. — Где же кострище?
— Смыло дождями.
— Ну-ну, — усмехнулся Слава.
Сергею Николаевичу не нравилось, что сын по-прежнему общается с Фёдором Кузьмичом — так, словно ничего не произошло. Ещё меньше ему нравилась беспечность Тюрина, уплетавшего на ужин гречку с мясом подстреленной охотниками кабарги. Однако он понимал, что в данной ситуации никак не может повлиять ни на сына, ни на Тюрина.
С берега реки открывался вид на гору с тремя вершинами — точно так, как это было нарисовано Дёминым. Теперь высокая вершина в самом деле стояла посередине и чуть ближе двух низких.
— Кажется, я начинаю догадываться, в чём тут дело, — вздохнул Сергей Николаевич.
Его злило то, что он не может фотографировать. Для статьи нужно было снять, как выглядят все приметы в жизни. Это хорошо бы смотрелось в публикации — рассказать о точности рисунков Дёмина, о том, как за полтора века изменился здешний ландшафт. Но по договорённости с Фёдором Кузьмичом фотоаппарат мог находиться только у Артёма.
Сергей Николаевич успокаивал себя тем, что Нагибины сделали его будущую статью ещё более интересной — убийство и угрозы, конечно, должны были привлечь внимание читателей. «Золото, омытое кровью», — шептал Сергей Николаевич и сожалел, что не взял в путь маленькой видеокамеры, на которую можно было бы заснять все преступления Фёдора Кузьмича, его сыновей и трёх охотников, которые, как оказалось, были племянниками Бэлигмы, жены егеря.
— Хороша семейка, — усмехнулась Марина Викторовна.
Вчера она зарисовала третью примету. На рисунке среди гольцов торчала скала, заросшая не то кедровым стлаником, не то густым разнотравьем. От скалы в сторону вёл хребет, усеянный каменистыми россыпями. Ничего похожего поблизости не было.
— Ну как, догадался, в чём тут дело? — Фёдор Кузьмич показал Артёму первые два рисунка.
Сергей Николаевич поморщился, но смолчал. Отойдя на шаг в сторону, слушал разговор сына с егерем. Марина Викторовна, видя недовольство мужа, взяла его за руку.
— Так надо, — прошептала она.
Сергей Николаевич раздражённо дёрнул плечами. Понимал, что, вмешавшись, навредит Артёму.
— Смотри, — Фёдор Кузьмич поднял второй рисунок, позволяя юноше сличить его с настоящими вершинами гор. — Похоже?
— Да, — кивнул Артём.
— Думаешь, отсюда нарисовано?
— Наверное.
— Как и первый рисунок, правда?
— Да.
— А теперь скажи мне, в чём тут загвоздка.
Артём помедлил. Не торопился высказывать догадку. Боялся ошибиться. Не хотел разочаровать егеря. Тот, конечно, повёл себя подло, но по-своему был прав — ведь и дедушка, и родители его обманули. Пожалуй, если б не жестокие сыновья, Фёдор Кузьмич сумел бы договориться с папой без выстрелов и ругательств. Да и неизвестно, что бы случилось с Переваловыми и Тюриным, если б егерь не уговорил Юру согласиться на условия Артёма. «Пожалуй, мы бы сейчас все лежали с Ринчимой», — подумал юноша, чувствуя, что по-своему благодарен старику.
— Ну так что?
— Рисунки не указывают, куда нужно идти… — начал Артём. — Они показывают, что мы уже пришли на правильное место.
— Вот как? — Егеря будто удивили такие слова.
— Это объясняет, почему первая примета вела назад. На самом деле это была подсказка — о том, как читать остальные приметы. Нужно искать не то, что изображено на рисунке, а место, откуда открывается именно такой вид.
— Молодец! — Фёдор Кузьмич, тихо рассмеявшись, похлопал Артёма по плечу. — Умный мальчик. Если б Юрка в твои годы был таким сообразительным, поступил бы в университет, правда?
Юноша, не зная, что сказать, повёл плечами.
— Прости, я тебя перебил, продолжай, — егерь до того близко наклонился к Артёму, что тот почувствовал запах его чёрствого, сухого дыхания. — Продолжай.
— Нужно отправить вашего следопыта на разведку.
— Хорошо, — Фёдор Кузьмич кивнул.
Артём невольно улыбнулся. Получалось, будто главным в экспедиции стал он и теперь отдавал поручения егерю.
— Ещё лучше отправить сразу двух разведчиков. Чтобы они с каких-нибудь возвышенностей осмотрели округу — с разных сторон. Наверняка найдут что-то похожее.
— Хорошо, — согласился Фёдор Кузьмич, по-прежнему нависая над юношей.
— Им будет проще, если мама сразу нарисует четвёртую примету.
Артём видел, как папа махнул ему рукой, но не обратил на это внимания.
— Хорошо, — согласился егерь. — Мне нравится, что мы доверяем друг другу.
Артём понимал, что нужно пожертвовать четвёртой приметой, что это — единственная возможность переговорить с мамой наедине.
— А что ты скажешь о шестой примете? — неожиданно спросил Фёдор Кузьмич.
— А что с ней?
— Всего было девятнадцать, — всё тише, суше говорил егерь. — Тринадцать из них стали картой твоего дедушки. Осталось шесть. Теперь ты сказал, что первая — и не примета вовсе, а лишь подсказка о том, как читать приметы. Держишь мысль?
— Да, — неуверенно кивнул Артём.
— Остаётся пять примет. Где же шестая?