ы были идти по нему, других ответвлений не предвиделось. Артём понимал, что, застряв между скальных прижимов[37], они окажутся в тупике, нужно будет возвращаться к луговой долине, оттуда — штурмовать очередной перевал, не такой высокий, но весь заваленный курумами и уводящий в горные лабиринты гольцов.
Юноша всё чаще поглядывал наверх, на вершины скальных щёк[38]. У самого обрыва виднелись деревья. Там была жизнь, шумела тайга: качались кроны, цвели колокольчики и борщевик, гнулись тяжёлые от ягод ветки смородины, ветки дикой жимолости, в безлюдье пробегали животные. Здесь же, в расщелине, всё было мертвенным. На обрыве висели сушины, будто нарочно сброшенные сюда на погребение, — зацепились ветками за кусты, упёрлись в каменные террасы, так и висят уже много лет. Между камней береговой полосы всё было усыпано снулым мусором таёжной жизни: кусками коры, пожухлым валежником, берёстой, комками дёрна.
Каньон до того стеснился, что тут бы даже не нашлось нормального места для бивака. Пахло древесной прелью, раскисшими грибами и старыми листьями. Солнце заглядывало сюда лишь в полуденные часы, так что в ущелье ничто не просыхало — медленно гнило. Только сама речка журчала весело, по-летнему радостно гомонила на порогах, обещала, что вскоре теснина закончится, выведет в прежнее раздолье. Речному грохоту было не подняться до таёжных просторов наверху, и он весь бился тут, на дне, от одной стенки к другой, усиливал себя своим эхом.
Реку уже дважды перегораживало высокое вспененное бучило[39]. Сергей Николаевич поглядывал на Джамбула, подозревал, что проводник в любой момент остановит экспедицию и предложит вернуться по каньону в поисках другого пути. Он даже подготовил слова, которыми выскажет монголу своё возмущением тем, что тот первым делом не послал в разведку собственную дочь, но скалы неожиданно расступились. Каньон расширился. Его стены помельчали, осели земляными насыпями, потом вовсе перешли в невысокие яры. К вечеру экспедиция оказалась в глухом хвойном лесу.
Прошли давно остывший курунг[40] и выбрались на галечное плато, чуть возвышавшееся над тайгой и позволявшее оглядеть стоявшие невдалеке сопки — совсем как те, что были изображены на рисунке Дёмина.
Артём и Солонго приостановились возле звериного назёма[41].
— Это чей?
— Лосиный. Свежий, — промолвила девушка и пошла дальше в поисках ручья. Нужно было для ужина набрать воду в берёстовые котелки.
Витиеватые полосы стланика делили плато на множество мелких прогалин. Тут всё было усыпано галькой. Под ботинками хрустел сухой валежник.
Здесь в самом деле жили лоси, однако сейчас хозяев не было дома. Настоящая община сохатых семей. Кедровый лабиринт образовал множество отдельных комнат, залов, коридоров. Прогуливаясь по гостиной, можно было заглянуть в смежные помещения. Там, в тесном закустье, неизменно попадались лежанки и свалы назёма: чёрным лежал свежий, а выцветшим и коричневым — старый.
Никого из здешних жителей путники не увидели. Лишь бурундуки, выставляя полосатые спины, пробегали по осиновым колодам. И всё же Джамбул увёл всех обратно в лес, не желая сталкиваться с лосями, если те задумают ночью вернуться домой.
Костёр развели в глубокой яме, смастерили для него навес из лапника. Возле потайного огня греться было неудобно, но никто не спорил: все понимали, что безопасность важнее любых удобств.
Сергей Николаевич, лёжа на спине, закинув руки за голову, в тишине заговорил:
Я и думать забыл про холодную ночь.
До костей и до сердца прогрело.
Всё чужое умчалося прочь,
Будто искры в дыму, улетело.
Ярким светом в лесу пламенеет костёр,
И трещит в нём сухой можжевельник.
Точно пьяных гигантов столпившийся хор,
Раскрасневшись, шатается ельник.
Артём с удивлением посмотрел на папу. Никогда прежде тот не читал стихи перед сыном. Возможно, дедушка был прав, когда говорил, что человек проявляет себя настоящего, когда устал:
— Не в опасности, не в радости — это всё сказки. Никогда человек в опасности не бывает настоящим. Что там настоящего? Всё искажено страхом. Тут нужен опыт, выносливость, твёрдость мысли и дела. При чём тут истинное лицо человека? Никогда этого не понимал. Была у меня знакомая, геолог. Жила с мужем пятнадцать лет. И вот впервые сходила с ним в поход. Ну, встретили медведя. Муж запаниковал, побросал всё и на дерево полез. И что? Она на развод подала. Говорит: «Не могу с ним больше жить. Увидела, какой он на самом деле…» Глупости какие. Он, значит, должен был броситься на медведя, чтобы её спасти. То есть пятнадцать лет счастливой жизни — это так, не в счёт, а минутный страх — великая трагедия? Нет, человек показывает настоящее лицо, когда устал от долгого дела. Вот тут он одним только словом, взглядом может выразить себя всего, какой он под всеми одеждами своей красоты, учёности, своего страха или самомнения.
«Может, и папа на самом деле такой? — улыбнулся Артём. — Смотрящий в вечернее небо и читающий стихи?»
Весь следующий день ходили в разведку. Из долины открывалось множество ходов, и какой из них выбрать, никто не знал. В лагере оставался только профессор Тюрин, заявивший, что от него будет больше толку, если он как следует отдохнёт, выспится и в дальнейшем не будет отставать от других. Глядя на его осунувшееся лицо, никто не стал возражать.
Вечером Солонго сказала, что с одной из сопок вдалеке просматривается озеро. В самой его середине возвышалась скала. Она была совсем не похожа на ту, что нарисовал Дёмин, однако с такого расстояния деталей было не разглядеть.
Утром сходили на сопку все вместе, предварительно утоптав, забросав валежником стоянку. Следопыта Очира это бы не обмануло, но так путникам было спокойнее.
Озера разглядеть не удалось, так как его заволокло туманом, но Джамбул доверял дочери и повёл экспедицию в указанном ею направлении.
Пришлось больше суток блуждать среди сопок, опускаться в расщелины, подниматься по сыпучим ярам, продираться через заросшие дедовником[42] поля и даже плутать по лабиринтам ольховника, прежде чем путники наконец приблизились к озеру. Теперь было очевидно: Дёмин нарисовал именно его. Вот и ровная полоса берега, вот и скала. Только на ней не было ни валунов, ни берёзы. Впрочем, за полтора века дерево могло изгнить, а валуны — обвалиться в воду, землетрясения тут случались часто. Вообще можно было считать чудом, что сама скала не рассыпалась, что озеро не ушло под землю, что сохранился овальный контур его берега.
Ликование было сдержанным. Марина Викторовна обняла Артёма. Потом, помедлив, обняла и Солонго. Девушка явно не ожидала этого и ласку приняла неуклюже, даже смутилась.
Все слишком устали, чтобы полноценно отпраздновать находку. К тому же вчера были съедены последние кусочки мяса. Целый день питались ягодами, грибами и корнями рогоза.
— Что теперь? — Сергей Николаевич, заложив руки за спину, расхаживал по берегу озера, которое путники для себя назвали озером Корчагина.
— То есть как? — Марина Викторовна пальцами расчёсывала слежавшиеся волосы. Расчёски у неё не было с тех пор, как беглецы выбрались из лагеря Нагибиных.
— Что теперь?! — настойчиво повторил Сергей Николаевич. — Вот она, шестая примета. Мы её нашли. И? Где тут золото, где тут великое геологическое открытие? Для чего мы сюда тащились?!
Экспедиция действительно зашла в тупик. Последняя примета была найдена, но никаких следов человека поблизости не обнаружилось. Только дикая тайга, только заросшие стлаником сопки и поднимавшаяся над озером скальная круча.
— Неужели это всё — какая-то ошибка? Предсмертная шутка твоего отца, ради смеха отправившего нас в самые дебри Восточного Саяна? — Сергей Николаевич бросил гладкий камешек в озеро. Тот, подпрыгнув по воде три раза, звонко булькнул и ушёл на хорошо просматривавшееся дно. — Ради расчудесного вида, будь он проклят!
На это ему никто не мог ответить.
Глава седьмая
— Значит, егерь был прав? — хмурился профессор, разглядывая бурую кашицу, которою ему на берёсте передала Марина Викторовна. Завтрак выглядел не очень аппетитно. — Должна быть ещё одна примета.
— Получается, что так, — кивнул Артём, пробуя на вкус получившееся варево. — Ну и гадость…
— Что есть, — вздохнула мама.
— Первый рисунок — подсказка о том, как читать приметы. И ещё пять рисунков, то есть пять примет вместо шести, — вновь и вновь повторял Сергей Николаевич. Он спокойно ел кашу, даже не приглядываясь, из чего она была приготовлена. — А может, ты неправильно нарисовала это озеро?
— Ты о чём? — Марина Викторовна последовала примеру мужа, только старалась заглатывать кашу сразу большими комочками.
— Ну, может, там было что-то подписано. Или какая-нибудь стрелочка была. Мол, дальше идите туда.
— Не было там ничего, — Артём не хотел есть руками и пытался подцепить липкую кашу двумя палочками. У него ничего не получалось.
— Может, и было. Просто не заметили, — качнул головой Сергей Николаевич. — Торопились, не разглядели.
— Серёж, ничего там не было. Мы эти рисунки тысячу раз просмотрели ещё в Кырене. Ты сам их фотографировал.
— И от последнего рисунка был оторван клочок, — напомнил Артём.
— Да… — кивнул папа. — Но там вряд ли было что-то важное. Какой-то узор. Или подпись Дёмина.
— Или указание, куда идти дальше.
— Чудесно. Вопрос, кто этот клочок оторвал.
— Думаешь, дедушка?
— Откуда я знаю…
— В этом нет смысла! Зачем дедушке обрывать важное указание? Наверное, рисунок ему сразу таким достался.