— Опаснее, чем я думал…
И больше ничего. Только витиеватые узоры по краям — будто дедушка хотел что-то нарисовать, но не успел.
— Да уж… — мотнул головой юноша. Понимал, что далёк от разгадки.
Послание Марине Викторовне было написано поверх таблицы с подробным планом дневного рациона экспедиции, координат, названий местности и геологических пород. Артём прочитал это несколько раз, но так и не придумал, в чём тут может быть подвох. Координаты папа проверил ещё в Кырене — они указывали разные точки на маршруте, который не выходил за рамки гришавинской карты. Юноша предположил, что их нужно как-то разделить или перемножить. Палочкой на земле выписал цифры координат. Вычёркивал одинаковые цифры, потом наоборот — выносил их отдельно. Складывал, делил, умножал. Делал всё, что в школе помогало решать логические и математические задачки, но оставался ни с чем. Получил ещё с десяток самых разных чисел, но даже если тут и оказалось верное решение, сейчас этого нельзя было проверить — не было ни навигатора, ни карт.
Профессор первое время с интересом наблюдал за тем, что пишет на земле Артём, но быстро махнул рукой, сообразив, что толку от этих попыток не будет. Достав из кармашка набор для обуви, принялся чистить ботинки щёткой и хмурился — кожа растрескалась, покрылась белёсыми пятнами, которые никак не удавалось замазать кремом.
— Кое-кто сказал бы, что у них теперь есть своя история, — пробурчал он недовольно.
Юноша стёр надписи. Вспомнив о папиных словах, посмотрел через листок на солнце. Тюрин сдавленно хохотнул.
— Ерунда какая-то, — вздохнул Артём.
— Не забудь нагреть на огне, — ехидно подсказал профессор. — Вдруг твой дедушка там что-то молоком написал.
Юноша строго, без улыбки посмотрел на Тюрина.
Заметил небольшую подпись, которую раньше считал частью таблицы: «07.июл». Сейчас было очевидно, что она сделана таким же беспокойным почерком, а значит, относится к надписи, адресованной Марине Викторовне, а не к изначальной таблице.
— Это хорошо. Но что это даёт?.. Ничего.
— О чём ты? — полюбопытствовал Тюрин.
Артём показал ему дату. Профессор опять поскучнел.
Юноша отложил листок. На всякий случай просветил остальные записи. Ничего не нашёл и опять взялся за последнюю.
«Ни в коем случае не идите по моим следам!»
— Интересно, почему дедушка так написал? Не хотел, чтобы мы шли за ним, и всё же оставил нам документы… Мог спрятать ключ от сейфа, и никто бы никогда не нашёл ни карт, ни рисунков Дёмина. Значит, хотел, чтобы мы отправились искать золото. Но при этом спрятал последнюю примету и попросил не идти по его следам. Почему?
Застонав, Артём растёр лицо ладонями. Чуть взбодрился. Опять стал думать.
Листок с последней записью был весь измят. Юноша помнил, как мама сжала его от волнения. Но, кажется, он ещё раньше был весь исполосован изгибами — только он, другие листки были гладкими. Это сейчас они успели помяться.
— А что, если…
Артём стал наугад складывать листок по ещё заметным изгибам. Это ни к чему не привело. Только теперь листок готов был расползтись на части.
— Ну-ну, — Тюрин откинулся на спину. Потянулся, захрустев суставами, и, кажется, приготовился спать.
— Проклятие какое-то…
— Ну, как успехи? — подошла мама.
Родители наконец управились с зайцами. Папа собирал костровище, готовился зажарить освежёванные тушки.
— Пока ничего. Только вот дата…
— Странно… — Марина Викторовна качнула головой.
— Что?
— Письмо папа отправил в конце мая. Это я помню по конверту.
— Точно?
— Точно.
— Если он ушёл в повторную экспедицию сразу после того, как отправил письмо, то…
— …К седьмому июля уж был далеко от дома.
— Но зачем подписывать письмо неправильной датой?
— Не знаю…
— Что она означает?
Ответа не было.
Обед был невкусным и проходил в молчании. Папа пережарил мясо, приходилось с натугой рвать его зубами, закусывать печёным рогозом, который оставила Солонго, и запивать озёрной водой.
Артём вспоминал случай с французским сыщиком Видоком, который так нравился дедушке и который помог найти приметы Дёмина.
«Спрятать на самом видном месте…»
— Артём!
Мама что-то говорила сыну, но он не слушал. Ему казалось, что он вот-вот нащупает правильное решение. Чувствовал, что все части разгадки — у него в руках, нужно только правильно собрать их в единое целое. Пазл. Но пазл простой, без квадратных корней и чисел Фибоначчи.
— Артём! — опять позвала мама.
— Подожди! — грубо отмахнулся сын.
— Это ещё что такое? — возмутился папа.
— Не сейчас, не сейчас! — юноша вскочил. Стал ходить вдоль озера. — Не отвлекайте, — прошептал он.
Настойчиво ловил витающие перед ним кусочки пазла. Прикладывал один к другому, потом в раздражении отбрасывал. Решение было где-то рядом.
— Если и первый рисунок считать приметой, получается семь примет. Оторванный клочок от рисунка. Что же там было?.. Семь примет. Седьмое июля. Июль — седьмой месяц, — вслух шептал Артём. — Что это даёт?
— Чего ты там бубнишь? — усмехнулся Сергей Николаевич.
Артём не обращал на папу внимания.
— Решение должно быть на виду. Как золотые часы Видока. Не в стене, не в полу, а на столе, прикрытые газеткой. Дедушкин кабинет…
Юноша в отчаянии пнул гальку под ногами. Предчувствие ушло. Теперь ему опять казалось, что он бесконечно далёк от разгадки. Если она и была рядом, то он её не увидел.
После обеда Сергей Николаевич вновь обвинил маму в том, что она плохо перерисовала последний рисунок, что на оригинале наверняка были какие-то дополнительные указания, которые он в Кырене просто не заметил — был слишком занят подготовкой к экспедиции.
— Может, в папином кабинете осталось что-то ещё? — обиженно спросила Марина Викторовна.
— Не было там ничего. Я всё обшарил. Даже стенки простучал. Стол, книги, сейф… — Сергей Николаевич неожиданно замолчал.
— Ты чего?
— Там ещё были эти… ну, как их… оригами. Помнишь?
— Ну да. Журавлики… — Марина Викторовна встала. Увидела, с каким отчаянием на неё смотрит муж.
— Плохо…
— Что? — не понял Тюрин.
— А то! — раздражённо ответил Сергей Николаевич, будто профессор был виноват во всех его бедах. — Старик Корчагин мог сложить из последнего рисунка чёртового журавлика! И повесить его над столом, у всех на виду…
— Как Видок, — прошептал похолодевший Артём.
— Проклятие, — не успокаивался папа. — Как же можно было так… Ведь там, в этих драных журавлях могли быть ещё какие-то записи, как я сразу…
Артём достал из-за пазухи мятого утаргалжина.
— Что это? — потрясённо спросил Сергей Николаевич.
— Я взял одного. На память.
Минутная тишина. Все настойчиво, с трепетом всматривалась в птичку-оригами.
— Что же ты молчал? — с дрожью прошептал папа.
Бережно взял утаргалжина. Положил на землю. Присел рядом. Аккуратно, боясь порвать ветхий листок, принялся его раскладывать. Один разворот за другим… Тюрин и Марина Викторовна встали над ним. Смотрели, нетерпеливо дыша через приоткрытые рты.
— Не загораживайте свет, — по-прежнему тихо попросил Сергей Николаевич, будто громкий звук мог испепелить слабую птичку.
— Ещё чуть-чуть.
— Давай же…
Папа разложил на земле мятый листок.
Ничего.
Ни единой надписи. Даже чёрточки не было. Чистый листок. Тупик. Ещё одно неверное решение.
Сергей Николаевич, весь вспотевший, едва сдерживавший дрожь, не торопился отчаиваться. Просветил листок на солнце. Поднёс к углям, нагрел его.
Ничего.
— Чёртова птица! Будь ты проклят, Корчагин! — заорал Сергей Николаевич. Взбесившись, изорвал в клочья бумажку, бросил её в сторону озера так, будто бросал тяжёлый булыжник, но обрывки только разлетелись вялым салютом, осели на его голову и плечи.
Артём не смотрел на папу. Сдавил в кулаке дедушкин амулет и думал. Недавнее предчувствие близкой разгадки вернулось.
«Семь примет. Седьмое июля. Июль — седьмой месяц. Решение — на виду. Утаргалжин — птица, помогающая путнику, когда тот заблудился, когда оказался в тупике и не знает, куда идти дальше. Птица прилетает и указывает путь».
— Ну конечно! — закричал Артём.
— Что? — с безумием и надеждой в глазах спросил Сергей Николаевич.
— Всё просто! Разгадка — у всех на виду. У всех под рукой всё это время.
— Что-что?! Ну, говори!
— Седьмое июля — это не дата. Это номер. Семь из семи.
— Седьмая примета, — прошептал Тюрин.
— Ну конечно! Дедушкина запись — это и есть седьмая примета.
— Бесполезно, — вздохнул папа. — Там ничего нет. Я проверил все координаты…
— Нет. Там проще. Никаких координат.
Артём схватил листок. Положил его на землю. Начал складывать.
— Ты уже пытался, — заметил профессор.
— Я не то пытался. Всё гораздо проще.
Артём складывал из листочка утаргалжина. Так, как учил дедушка.
Уголок — к центру.
Загнуть край.
Сложить.
Отогнуть половинку.
Расправить уголок, чтобы получился ромб…
Почувствовав, как легко идут изгибы, юноша уже не сдерживал радость.
Родители и Тюрин стояли над ним.
Птица стала обретать очертания. Уже был виден клюв, большое брюхо. Артём загнул первое крыло и замер. Дальше складывать не было смысла. Обе волнистые линии на обратной стороне послания — те самые, что юноша принял за начало какого-то рисунка, — соединились. Простые дуги, которые Марина Викторовна посчитала изгибами Иркута, протекавшего недалеко от дедушкиного дома, соединились. И получилось слово. Одно-единственное слово.
Теперь все поняли, что именно было там, на клочке, оторванном от приметы. Никаких координат, никаких узоров. Слово.
— Водопад, — прочитал Сергей Николаевич.
Глава восьмая
Путники раскрыли тайну седьмой приметы, но ликования не было. Все слишком устали. Только улыбка и тихий смех выдавали их искреннюю радость.