— В темноте от страха всякое покажется, — сказал тогда Фёдор Кузьмич. — И мать родную увидишь, и деда мёртвого разглядишь.
Юра был согласен с отцом, однако хорошо видел, что и тот озадачен происходящим. Нагибины верили, что беглецы выведут их напрямик к золоту. Поднимаясь по расщелине водопада, ждали последнего сражения. Готовились резать ножами, душить, давить, потом забрать всё, что принадлежало им по праву. А тут — ни пещеры, ни золота. Какая-то долина, в которой, кажется, и людей-то никогда толком не было.
Уйти просто так Нагибины не могли. Мать не поняла бы их. Нужно было смыть кровь. Поймать беглецов, выпытать всё, что им известно. Пусть даже не найти сокровищ. Отомстить и спокойно возвращаться домой.
Юра сплюнул на землю. Он считал, что нужно было сразу пытать мальчишку. Схватить его мать. Припугнуть. Они бы всё рассказали. Эти игры ни к чему хорошему не привели. Ведь Фёдор Кузьмич знал про девчонку. Очир ему рассказал. О том, как она приходила в первый раз, когда разре́зала палатку. О том, как приходила второй и третий — что-то вынюхивала. Было очевидно, что она готовит побег. Один выстрел решил бы все вопросы. Но Фёдор Кузьмич сказал, что беглецов нужно отпустить.
— Они понимают, что у золота решится их жизнь, — говорил егерь. — Обещай им всё, что хочешь. Они не поверят. Слишком дорожат своей шкурой, будто она у них особенная. Значит, нарочно запутают нас и себя. Ведь мы много не знаем. Но если их отпустить, они сделают за нас всю работу. А мы только будем следить. И чуть что — вмешаемся.
— Они назад пойдут, домой, — заметил тогда Юра.
— Э, нет. Ты не прочувствовал Сергея Николаевича. Этот не даст свернуть. От страха, от жадности, нам с тобой назло пойдёт искать своё золото. Стыдно ему будет возвращаться. Столько денег своей газеты потратил, а вернётся без сенсации? Нет. Этот и жену отдаст, и сына, только бы прославиться. Я таких насквозь вижу.
Юра не спорил. Верил отцу. Верил его чутью.
— Гляди какой, — Слава, улыбаясь, поднял из кустов птенца. Покрытый зеленоватым пухом, тот отчаянно пищал, ворочал крыльями.
Рябчик тем временем уже не притворялся раненым. Ошалело носился по краю поляны, крутился на месте, вытягивал шею — делал всё возможное, только бы привлечь внимание охотника, обещая ему обед куда более сытный, чем из этого тощего цыплёнка.
— Положи! — сдавленно крикнул Юра.
— Хорошенький, — Слава гладил птенца по мягкой головке. Из соседнего куста пискнул другой птенец — не утерпел и так выдал своё положение, охотник его раньше не замечал.
— Положи, говорят!
— Подожди. Красивый, правда?
Юра перехватил с плеча ружьё. Вскинул. Навёл на брата.
— Дурак, что ли? — опешил Слава.
— Положи на землю, — тихо, но внятно произнёс Юра.
— Мозги лечить надо, — Слава, побледнев, бросил птенца с высоты. Тот, неловко растопырив крылышки, закрутился в воздухе. Упал. Оклемался и короткими кривыми перебежками, надрываясь от писка, устремился к соседнему кусту.
— Вот так. Молодец. А теперь отойди. — Юра видел, что брат готов от досады раздавить птенца.
Слава молча отошёл.
— И не глупи. — Юра опустил ружьё.
Сейчас брат был ему неприятен. Со своей неизменной простоватостью, с этим обиженным полноватым лицом, с дурацкой чёлкой, которую он носил с первого класса. С вечными проблемами в семье, где жена давно не стеснялась бить Славу кулаком в грудь на виду у всех соседей, с причитаниями о его прожорстве и затянувшейся бездетности.
— Может, объяснишь?.. — медленно выдавил Слава. На его щеках и шее проступили красные пятна.
Юра скривился. Хотел ответить грубо, но сдержался. Всё-таки это был его младший брат, и он его по-своему любил.
— Нельзя птенцов трогать. Для них твои руки — хуже лосиного зада. Ты их потрогал и свой запах передал. Они к матери под крыло побегут, а она их — клювом в лоб. Потому что не признает. Убьёт или бросит помирать от голода.
— Это я и без тебя знаю, умник. Можешь не рассказывать. Я о другом. С каких пор ты стал таким нежным, что рябчика жалко?
— Не жалко. Надо будет — сам первый сверну ему шею. И всем птенцам. Но сейчас не надо. Еды у нас достаточно. Пусть живут.
— До тех пор, пока не понадобятся? — не сдержал усмешки Слава.
— Ну да.
— А ты, братец, тот ещё засранец, — Слава мгновенно забыл недавнюю злость и сдавленно засмеялся. Красные пятна на коже пропали. Юра весёлости брата не понял и только качнул головой. Очира по-прежнему не было.
Следопыт всё глубже заходил в лес на дне кальдеры. Догадывался, что спускается напрямик к останцу, стоявшему в самом центре. Каменного великана отсюда не было видно, его загораживали кроны деревьев.
Человеческие следы больше не попадались, но Очир был уверен, что правильно определил их направление.
Тайга густела с каждым шагом. Тут даже в полуденный час стояли затхлые сумерки. Помимо привычных запахов появился странный, прежде не знакомый Очиру привкус — не то прогорклого масла, не то пихты.
Следопыт вышел к ручью. По его извитому берегу идти было чуть легче. Очир понюхал воду и поморщился. От неё пахло ещё хуже. Из такого источника он бы не решился пить даже при сильной жажде, а сейчас на поясе у него висел бурдюк. При бережном расходе такого запаса могло хватить до следующего дня. Впрочем, Очир и не думал плутать тут всю ночь. Рассчитывал через час повернуть назад. Понимал, что егерь будет злиться из-за его долгого отсутствия.
Изредка вскрикивали птицы. Они держались высоко, под кронами, а к земле спускаться не хотели. Лишь один раз следопыт заметил дятла — тот выдалбливал ель. Сам чёрный, неприметный, а шапка на голове горит красным, видна издалека. Несколько раз по стволу перебегали белки: спустившись от верхушки, вышлёпывали всем телом по комлю[45], глухо стучали коготками, перебежками пробирались к вздыбленным корням, выискивали в них что-то, а потом, испуганные появлением человека, быстро взбегали наверх, замирали среди ветвей.
Земля стала влажной, заболотилась. Появились комары. Какие-то странные — чёрные с коричневыми полосками. Очир прежде таких не встречал. Они жадно пищали над ухом, набивались в глаза, на вдохе залетали в нос и горло, приходилось отсмаркиваться, отхаркиваться. Следопыт срезал от ели махровую лапу и теперь обмахивал себя. Идти при этом старался как можно тише.
Очир опускался на самое дно кальдеры, и ему это не нравилось. С каждым шагом затаённость леса пугала всё больше. Утонув в сумерках бездыханной чащобы, охотник чувствовал, что попал в далёкий, ему неведомый мир. Не верилось, что всё это происходит в самом сердце Саян.
Подняв голову, Очир старался поглубже вдохнуть, но не мог. Воздух оставался тяжёлым, будто густым. Никак не удавалось надышаться.
Деревья вставали высоко над землёй, складывали друг к другу свои гнутые, будто изуродованные мохнатые лапы, и под такой полог солнечный свет по-прежнему проникал скупо. Седой лишайник был разбросан по веткам, будто клочья изодранных париков.
Ветра не было. Всё стыло в бездвижности. Только тихо покачивались кроны лиственниц.
Не встречалось больше ни дятлов, ни белок, даже комары пропали. В тишине шаги казались особенно громкими, и следопыт старался идти ещё медленнее. Ускорялся, лишь оказавшись на пересыпанных жёлтыми иголками мшаных полянах — они скрадывали любой, даже быстрый шаг.
Вместо человеческих следов на грязевых проплешинах стали попадаться глубокие свежие следы медведя. Очир склонился к одному из них. Потрогал. Убедился, что вода ещё не налилась в отпечаток.
— Минут пятнадцать, — прошептал следопыт, но, понюхав пальцы, не уловил медвежьего запаха. Это было странно.
Очир взял наизготовку ружьё. Ему всё меньше нравилось происходящее.
Пошёл по медвежьему следу. Тот часто терялся в траве. Появлялся плохо пропечатанным, слабым. Лишь изредка — на земляной зализине[46] — ложился целиком, с острыми ямками от когтей. Очир никак не мог высчитать возраст зверя. По размеру стопы — взрослый, не меньше десяти лет. По длине шага — совсем ещё юный. Да и шёл он как-то странно: с медвежьей раскосостью, но при этом ровно, почти как человек. Звери так не ходят. Петляют, идут там, где человеку пройти неудобно, — через кусты, под низко растущими ветками. Ни разу не встретились все четыре отпечатка — они могли бы многое рассказать о медведе. Большее, что находил Очир, — сдвоенные следы от задних лап.
Звериная тропка выводила его к лежанкам, устроенным в овраге или под зарослями тальника. Трава здесь была свежепримятой. Следопыт шёл за зверем буквально по пятам, готовился увидеть его за любым из деревьев. Ветра не было, и запах не мог выдать близость охотника.
Склонившись над очередной лежанкой, Очир опять насторожился. На сломах трава была зелёной, даже не начала покрываться плёнкой. Её сок оставался свежим, незагустевшим. Лежанка была свежей, никаких сомнений. Но она совсем не пахла! Когда медведь поваляется на траве, от неё ещё долго тянет крепким запахом зверинца. А тут — ни намёка.
Нашёл клочок шерсти. Медведь. Но шерсть, как и следы, как и лежанка, ничем не пахла. Очир мотнул головой. Прислушался. Вокруг томилась тишина. Ни единого скрипа или свиста. Ни птиц, ни зверей. Следопыт подумал, что здесь где-то прячется зловонный источник, придававший воздуху горечь. Он распугал зверьё, а теперь обманывал обоняние Очира.
Нужно было возвращаться. Следопыт обещал себе, что пройдёт ещё не больше ста метров и направится назад. Вряд ли беглецы могли тут укрыться.
Обошёл несколько деревьев. Замер, остановился на полушаге. И медленно, стараясь не шуметь, поднял ружьё. В груди спокойно, но как-то уж слишком гулко билось сердце. Очир затаил дыхание. Напряг глаза, будто боялся, что горький воздух отравил не только его обоняние, но и зрение.
— Не согласен, — зевнул Юра.
— Ну смотри… — оживился Слава.