— Слушай, хватит уже.
— Вот как ты отличишь малодушие от умения вовремя затормозить? — Слава отказывался замечать поскучневшее лицо брата. — Вот идёшь по бурелому. И вдруг говоришь себе, что пора уже встать ночёвкой, что лучшего места не найти, а если пораньше ляжешь, то и выйдешь до рассвета. Чего тянуть? А? Как тебе ситуация? Можно ли себе верить? Ум-то — он увёртливый, услужливый, оправдает всё, что нужно. Вдруг в тебе говорит не мозг, а уставшее тело? Тело-то близорукое, просчитывает на один шаг. Пакостная история. Пойди разберись. Тут тебе протаранить ещё километр — и найдёшь полянку, нормально поставишь палатку и выспишься. А ты подумаешь, что не малодушничаешь, не ленишься, а только…
— Тихо, — буркнул Фёдор Кузьмич.
Слава замолчал. Насторожился. Ничего не услышал в округе. Только птицы кричали. Но Слава знал, что отцу лучше не перечить, и больше уже не заговаривал. Юра тайком показал, как с облегчением смахивает со лба пот, и прикрыл глаза, готовый задремать. Слава покривился ему в ответ и отошёл в сторону. Спать не хотелось. Решил пройтись по лесу.
— Сядь, — тихо, но отчётливо сказал Фёдор Кузьмич.
Слава послушно сел на землю. Нахмурился, не зная, чем себя занять.
— Что будем делать, если он до темноты не вернётся? — не открывая глаз, спросил Юра.
— Там видно будет.
— Можно выйти в обход. Посмотреть, что тут.
— Там видно будет, — повторил егерь и отчего-то приложил к земле ладонь. Долго держал её, прежде чем отнять, будто прислушивался к дыханию почвы.
— Что говорит земля? — улыбаясь, спросил Слава.
— То, что болтливые умирают первыми, — егерь даже не посмотрел на сына.
Улыбка у Славы поблёкла. Он не любил, когда отец так ему отвечал. На всякий случай тоже приложил ладонь к почве. Затем и вовсе прилёг — приложил к ней ухо. Ничего не услышал и не почувствовал.
У Очира онемели ноги. Он по-прежнему не шевелился. Боялся выдать своё присутствие. Впереди, в двадцати шагах от него, стоял плетень. Самый настоящий плетень из ивняка. Изгородь тут стояла некстати. Ничего не огораживая, она тянулась от одной лиственницы к другой. Очир не понимал, кто и зачем её тут поставил. Но знал одно: здесь есть люди. По меньше мере один человек. И это точно не Переваловы, не Тюрин и не монгол. Едва ли они, оказавшись в этом поганом лесу, вдруг задумали срочно сплести забор.
Прошло уже десять тихих минут. Очир позволил себе сделать осторожный шаг. Под ногами предательски хрустнула ветка. Замер. Выждал ещё минуту, потом приблизился к плетню. Старый, высохший. Простоял тут не меньше года.
Тишина утомляла, давила. Очиру было всё сложнее прислушиваться к лесу. К тому же начали слезиться глаза. Шея взмокла. Следопыт расчёсывал её, проклиная комаров — от их укусов зудела кожа.
Обошёл изгородь. Ещё раз внимательно осмотрел её и пошёл дальше.
Вновь замер, увидев поблизости второй плетень. Этот был замкнут в круг. Напоминал беседку, только без крыши и без скамеек.
— Ямар муухай юумэн бэ, — выругался Очир.
Изгородей становилось больше. Все они по-прежнему стояли как-то невпопад, без видимой причины. Ничего не огораживали, ничего не защищали.
Встретилась и настоящая хижина — со стенами, укрытыми берёстой, обложенными лапником, но опять без крыши. Очир медленно зашёл внутрь. Увидел глиняные, будто наспех слепленные тарелки и чашки. Склонился над ними. Провёл по дну пальцем. Посуда была чистой. Не было даже осадка от дождей. Значит, за ней присматривают. Но что за глупость — мыть чашки, а потом расставлять их в беспорядке на земле?
Впрочем, Очира больше беспокоил другой вопрос. Он уже видел свежие изгороди, украшенные черепами сусликов и сурков. Видел большую яму со стенками из обожжённой глины — это мог быть котел или засыпная печь. Видел даже аккуратную поленницу, привязанную к стволу сплетёнными из крапивы верёвками. Кто бы всё это ни сделал, он должен был тут часто появляться и хорошенько наследить. Земля здесь часто была открытой, без травы, иногда вовсе оголялась глиняными пятнами. Но Очир за последний час не увидел ни одного следа. Ни одного! Ни человечьего, ни звериного. Его следы тут были единственными.
Дальше он встретил путаную сеть неглубоких каналов. Они были клинообразно выбиты в почве. Складывались в малопонятные символы, приводили к глиняным печам, которые теперь встречались особенно часто. Но и там следов не было. Не удалось разглядеть даже птичьего или мышиного следа.
Очир вышел к прогалине. Покрытая жухлой травой, она вся была исчерчена каналами. Теперь из них не складывалось никаких узоров, они просто вели к центру — туда, где на небольшом возвышении лежала округлая базальтовая плита.
Следопыт, не опуская ружья, приблизился к плите. Провел рукой по её шершавой, волнистой поверхности. Чисто. Ни одной соринки. Только чуть присыпало хвоей. Плиту окаймляло кольцо из обожжённой глины. А в глину были вделаны большие светло-зелёные камни. Нефрит! Это был именно нефрит. Никаких сомнений. Очир жадно ощупал его гладкую выпуклость.
— Не золото, конечно…
Достал нож, надеясь выковырять себе парочку самых крупных камней, но насторожился. Услышал шорох кустов впереди. Понял, что занял не лучшее место. Открыт со всех сторон. Если поблизости были Переваловы, они могли без затруднений убить его. У водопада осталось лишь одно ружьё. Второе вполне могло быть у них с собой.
Следопыт быстрыми, путаными перебежками ушёл с прогалины. Боялся, что в него выстрелят, поэтому нагибался, распрямлялся, менял направление. Оказавшись под деревом, остановился. Внимательно оглядел прогалину. Никого.
Ещё долго не решался пойти дальше. Не мог отвести взгляда от базальтовой плиты. От её украшенного нефритом кольца. Решил запомнить это место и никому о нём не рассказывать. Если Нагибины не найдут сокровище Дёмина, он вернётся сюда один. Очир поёжился, представив, как опять будет блуждать тут в полном одиночестве.
— Ничего. Оно того стоит.
Можно было бы взять с собой помощника, но камней на всех не хватит. Тут — добыча для одного человека.
От этих мыслей Очира отвлёк глухой звук — будто кто-то наступил на ветку. Подняв ружьё, следопыт направился дальше.
— Смотри, какой шустрый, — Слава, посмеиваясь, показал на колено. На нём сидел продолговатый жук с чёрными пятнышками, высоко поднятыми усами и кривыми заострёнными лапками. Яркий, гладкий, будто кусок пластмассы.
— Это клоп, — уныло отозвался Юра.
— Очень смешно.
— Я серьёзно.
Слава, выругавшись, взвился на месте. Отыскал упавшего в траву жука и принялся ожесточённо топтать его ногой.
— Ненавижу клопов! Тварь какая! Уселся. Ещё странный такой.
— Ничего странного. Всё село в этих клопах.
— А я не видел.
— Видел. Все видели.
— Может, и видел, но не знал, что клоп.
— Тихо. Отец идёт.
Фёдор Кузьмич возвратился из краткой разведки.
— Ну что? — посерьёзнев, спросил Юра.
— Уходим.
— Что-то случилось? — Братья Нагибины встали с земли и торопливо отряхивали брюки.
— Пока что нет. Но скоро случится.
Фёдор Кузьмич не стал пояснять свои слова. Быстро зашагал в сторону — вдоль границы между первым кольцом и дном кальдеры. Братья, переглянувшись, схватили свои рюкзаки и последовали за отцом.
Лес быстро редел. Очир, вновь обнаружив медвежий след, шёл быстрее. Его подгоняла неожиданная догадка. Она объясняла все странности этого зверя. И дело тут, конечно, было не в проблеме с обонянием. Следопыту хотелось как можно скорее развеять последние сомнения. Нужно было нагнать странного хищника.
Лиственницы теперь стояли не ближе, чем на пять-десять метров друг от друга. Все они были тонкие, со слабыми, не ко времени пожелтевшими ветками. Подлесок давно закончился. Травы почти не осталось. Только влажная глиняная земля и вкрапления базальтовой россыпи.
Запах горьких эфирных масел стал ещё более выраженным. Очир уже не задумывался об источниках зловония. Понимал, что лес тут оскудел, осы́пался неспроста. У следопыта першило в горле, слезились глаза. Пощипывало вспотевшую кожу. Зуд начинался по всему телу. Но Очир не мог повернуть назад. Не сейчас. Нужно было непременно нагнать странного зверя и потом возвращаться. Следопыт не имел права упустить его, когда тот так близко. Если догадка оправдается, эта добыча поможет найти золото.
С каждым шагом становилось жарче. Очиру доводилось бегать по десять километров через таёжный ветролом, а потом, не запыхавшись, верно стрелять по движущемуся соболю, а тут, не пробежав по гладкой земле и двух километров, он уже задыхался. Вдыхал всей грудью, но не мог надышаться. Пришлось сбавить темп. Смочил платок водой и комком сунул себе в рот, старался дышать через него.
Лес оборвался. Мелькнули вялые заросли последних кустов, и началась гладкая, будто выжженная площадка из глины и базальтовых плит. Очир остановился. Бережно промыл глаза. Это не помогло. Они по-прежнему горели. Прищурившись, огляделся.
Зловонный туман здесь сгустился так, что даже небо, не загороженное кронами деревьев, едва синело над головой — будто смотришь на него через запотевшее стекло.
Впереди из липкой серой дымки вставал чёрный гигант останца. Следопыт почти дошёл до центра впадины и теперь увидел, что на дне кальдеры было ещё одно, внутреннее кольцо, диаметром не больше полукилометра. Это было настоящее озеро из густого тумана. Значит, источник зловония был там, в основании скалы, теперь больше напоминавшей башню. Со дна его, будто водоросли, поднимались странные тёмно-зелёные растения. Приглядевшись, Очир подумал, что это пихта или карликовая ель. Оставалось загадкой, как она выжила в таких условиях. Но следопыта это сейчас волновало меньше всего.
Он увидел медведя. Тот стоял на кромке внутреннего кольца. Должно быть, надеялся, что преследователь оставит его в покое, не погонит дальше, в глубину.
— Так и знал, — оскалился Очир.
Последние сомнения ушли. Его догадка оправдалась сполна. Осталось сделать удачный выстрел.