— Они охраняли книгу от чужих людей. Когда в Саянах появились первые завоеватели, когда стало ясно, что Тофалария падёт, они ушли в горы. Оставили свои посёлки. Китайцы видели их пустые дома, брошенную утварь. Урухи даже не взяли с собой скот. Их искали, но не нашли. Решили, что они все до одного погибли в Саянах. Чушь! — неожиданно крикнул профессор. — Как же! Никто лучше урухов не знал эти горы, а тут вдруг взяли и погибли. Нет, китайцы просто поленились искать этих странных людей, которые долго шли по перевалам и долинам, оставляли за собой следы, а потом вдруг исчезли. А может, побоялись… Я всегда верил, что урухи спрятались у подножия святой горы Ыдык-Таг, отдались на волю её хранителю Даг-Ээзы. Встали последним рубежом, охраняя Книгу судеб. И с тех пор не покидали своё село-хранилище.
Ходила легенда, что они ушли по берегу священной реки Косторма и укрылись в Белогорье. Про Косторму ничего интересного я не нашёл. А вот Белогорье было названием странным. Только я, дурак, неправильно его понял.
Тюрин опять захихикал. От неожиданной слабости весь обмяк, чуть с головой не ушёл в болото. Сергей Николаевич едва успел поддержать его. Профессор кивком поблагодарил друга и тихо, утомлённо, без улыбки продолжил:
— Как я понимаю, китайцы всё это записали со слов шамана из рода Чептей. Эта кость была самой близкой к роду Урух-Далх. Когда-то они были братьями. Чептей и Урух-Далх — младшие роды карагасов, предки которых переселились из Монголии. В отличие от тех же Чогду, которые своё рождение вели от мест у реки Обуге — на костях их прадедов русские построили Удинский форпост.
А я искал их. Провёл две экспедиции, уверенный, что не могло такое сильное и богатое племя пропасть без следа. Говорил всем, что, если у них была письменность, они могли оставить хоть петроглифы на скалах, хоть что-то. Мне поверили. Первая экспедиция поднялась в Саяны с тувинской стороны. Вторая — с монгольской. Мы искали Белогорье, искали Небесное дно. Я думал, что это — вершины, круглый год спрятанные под снегом. А оно вон как, — Тюрин махнул рукой. — Белые не от снега, а оттого, что густо покрыты лишайником… Урух-Далх — дети гор из рода Чёрных медведей… — Тюрин в отчаянии, чуть ли не плача, произнёс их название, а потом жалобно протянул:
Слова его дошли до верха гор,
слова его проникли вглубь тайги,
вернулись эхом, смирно улеглись
у ног сказавшего, как верный пёс.
Последние слова Тюрин договорил посмеиваясь. Слава посмотрел на брата и покрутил пальцем у виска, показывая, что профессор тронулся умом. Юра не обратил на него внимания.
В опустившихся сумерках пленники почти не видели друг друга. И только молча слушали сбивчивую речь Тюрина. Пробубнив что-то о хозяине гор и водке, которой в последние века увлеклись карагасы, он вдруг опять повеселел:
— А ведь с золотом тут ничего странного. Да. Оно как бы факт. Первые месторождения в Саянах открыли именно карагасы. И Бирюсинское месторождение они сами показали русским. Только сейчас об этом не вспоминают… Неудивительно, да… Это был их дом, они тут многое знали. Гораздо больше, чем нам кажется. А Дёмин… да, теперь я верю в эту историю. Одному Богу известно, как он сюда забрёл. Но ему это удалось. И он… увидел золото, которое сами урухи и собрали. Украл самородки и сбежал отсюда. Должно быть, насмотрелся всякого, вот и перепугался. Тут вопросов нет… Если б только и мне это увидеть! Не сидеть в клетке, а спуститься к их домам и святилищам. Войти в их библиотеки…
— Так ты думаешь, это твои урухи нас схватили? — спросил Юра.
— Уверен! — оживился Тюрин, поправляя запотевшие очки. — Никаких сомнений. Я ещё тогда, в Кырене, заподозрил странное. Увидел у Артёма статуэтку с узорами. Такие узоры карагасы раньше вышивали на праздничных одеждах. Современные тофы их уже не помнят. Сами одежду не ткут. А фигурка-то новенькая. Вот я и подумал…
— Что же ты, дурья башка, сразу не сказал? — вздохнул Сергей Николаевич.
— Ну… я не был до конца уверен. Нужно было съездить в Иркутск. Заглянуть ещё раз в архивы, чтобы убедиться. Узоры-то всякие бывают…
— А потом?
— Что?
— Потом не мог сказать?
— Нет. Ты бы раструбил об этом в своей газетке.
— Ещё один… Корчагин не хотел делиться своим открытием. Потом ты. Вот и погляди, к чему всё это привело.
— Что они будут делать? — спокойно спросил Юра. — Эти твои урухи.
— Не знаю, — прошептал Тюрин.
— А ты подумай.
— На берегу болота стояли пиалы. Видели?
— Нас сюда несли без сознания, — по-прежнему спокойно ответил Юра.
— Ну да…
— Так что с этими пиалами?
— В них дымил можжевельник. Если я ничего не путаю, это артыш — подношение Священной горе.
— И?
— Значит, готовится большое жертвоприношение великому хранителю Даг-Ээзы.
— То есть нас поведут на убой?! — вскрикнул Сергей Николаевич.
— Не знаю. Карагасы людей в жертву не приносили. Барашка, оленя — куда ни шло, но…
— Но эти твои урухи совсем не похожи на старых карагасов, — закончил за профессора Юра.
— Да.
— Вот и славно. — Сергей Николаевич от бессилия ударил по тине.
— Что же нам делать? — жалобно спросила Марина Викторовна.
Ей никто не ответил. В клетке, окончательно утонувшей в ночной темноте, стало тихо. Только покачивалась вода, когда кто-то из пленников начинал перетаптываться на месте.
Тихим, сбивающимся на дрожь голосом Марина Викторовна проговорила строки из любимой походной песни отца:
Спокойно, товарищ, спокойно.
У нас ещё всё впереди.
Помедлив, она продолжила, запела, теряя голос, сбиваясь, но с каждой строчкой всё более уверенно:
Пусть шпилем ночной колокольни
Беда ковыряет в груди.
Не путай конец и кончину.
Рассветы, как прежде, трубят.
Кручина твоя — не причина,
А только ступень для тебя.
Дальше ей тихо подпевал Артём:
По этим истёртым ступеням:
По горю, разлукам, слезам —
Идём, схоронив нетерпенье
В промытых ветрами глазах.
Виденья видали ночные
У паперти северных гор.
Качали мы звёзды лесные
На чёрных глазищах озёр.
Спокойно, дружище, спокойно.
И жить нам, и весело петь.
Ещё в предстоящие войны
Тебе предстоит уцелеть!
Уже и рассветы проснулись,
Что к жизни тебя возвратят.
Уже изготовлены пули,
Что мимо тебя просвистят.
— Идиоты, — злобно выдавил Юра и принялся с ожесточением дёргать прутья клетки. Они не поддавались. Только чуть позвякивали цепи.
— Зачем они держат нас в болоте? — спросил Артём.
— Маринуют, — отозвался Сергей Николаевич, — чтоб их богам было проще нас есть.
— Бог у них один, если уж говорить точно, — поправил Тюрин.
— Неважно. Зубки у него, видать, слабые, так что надо нас хорошенько потомить, чтобы жевалось мягче. Просидим денёк. Пиявки пососут нашу кровь…
— Тут есть пиявки? — с отвращением спросила Марина Викторовна и задёргала руками по воде.
— Вы хоть понимаете, что это значит?! — вскричал Тюрин.
— Что? — разом откликнулись Артём и Сергей Николаевич.
— Ведь это самые настоящие урухи! Урухи! Дети горы из рода Чёрных медведей! Тут, рядом с нами!
— Заткнись! — рявкнул Юра. — Или я сам тебя заткну.
— Не подходи к нему, — Артём метнулся к профессору, загородил его.
— Ещё ты тут поскули.
— Никто в мире не знает об их существовании, а мы тут наблюдаем, как они готовятся к празднику! По древним обычаям. Удивительно!
— Отойди, — бросил сыну Сергей Николаевич. — Пусть он ему лицо разобьёт. Может, это его отрезвит. Мишаня действительно тронулся. Радуется, что не просто увидит древний обычай, а ещё и примет в нём участие. Как романтично!
— А что! — вдруг закричал Тюрин. — Что ты хочешь? Чтобы я тут ныл и скулил? Что я могу сделать?! Дай хоть насладиться, если всё равно тут с вами помирать!
— Ого… — отозвался Юра.
Никто не ожидал такой вспышки от профессора. После его слов всем стало не по себе. Говорить больше не хотелось.
Молчание затягивалось. Потом, не сговариваясь, все начали дёргать прутья клетки. Поначалу — вразнобой. Потом — стараясь поймать амплитуду. Слышали, как чуть поскрипывают брёвна.
— У тебя же был нож! — вспомнил Сергей Николаевич.
— И что? — удивился Артём, ощупав ножны на поясе. — Пилить им цепи? Или рубить брёвна?
— Зараза, — выдавил папа.
— Сейчас бы пригодилось всё, что мы взяли для обмена с охотниками, — усмехнулся Слава.
— Ты о чём? — не понял Юра.
— Ну, там, верёвки, удочки, сгущёнка… Всё лежит в схроне. Говорят, с дикарями это работает.
— Что? Обменять удочки на нашу свободу?
— Почему бы и нет.
— Ну да, конечно. Им только удочек не хватает…
— Смотрите! — шёпотом вскрикнул Артём.
На берегу показались огни факелов. Они стройным рядом выходили из перелеска, тянулись к дощатому мосту. Факелов было семь, но людей шло явно больше — их тёмные силуэты двигались медленно, беззвучно.
— Урухи, — прошептал Тюрин.
Артём вспомнил, как днём их окружили на открытой поляне. Беглецы сделали привал, устав от долгого перехода, так и не отыскав костёр, дым которого рассмотрели со скалы. Сидели на земле, тихо переговаривались, удивлялись красоте и затаённости долины, куда их привела карта Дёмина, гадали, жив ли Виктор Каюмович и что он делал тут целый год. А потом увидели, как из леса дугой вышли они, урухи. В доспехах из оленьих шкур, с луками и копьями. Беглецы были до того поражены происходящим, что совсем не сопротивлялись. Возможно, это спасло им жизни. Артёму связывали руки, а он, онемев, смотрел на одного из урухов, обвешанного черепами животных, украшенного нефритовыми и золотыми пластинками, с высокой вздыбленной причёской, которую удерживали массивные заколки из оленьего рога. В руках у него был посох со странными не то стеклянными, не то хрустальными вставками — в них томилось что-то жидкое, чёрное. Больше ничего рассмотреть не удалось. Беглецам завязали глаза. Следующее, что они увидели, был берег болот