— Нет. Это старый вход. Им не пользуются. Его давно засыпало. И это было хорошо. Старейшины решили его не открывать.
— И зачем мы туда идём? — не понял Сергей Николаевич.
— Я его откопал. Теперь можно пройти. Никто не знает.
— А эти твои охранители? Ты говорил, что сейчас все в Небесной чаше.
— Все воины, кроме охранителей.
— Ясно. Но… Я никого не вижу.
— Конечно, — урух кивнул.
Тюрин сел поближе к Толжанаю и внимательно осматривал его одеяние. Изучал, запоминал каждую деталь. Смотрел на него с таким вожделением, что Марина Викторовна опять развеселилась. Артёму было приятно видеть мамину улыбку.
— Может, объяснишь, зачем нам помогаешь? — спросил Сергей Николаевич. — Раз уж мы тут застряли.
— Всё заканчивается.
Толжанай говорил тихо, не поворачивая головы, — настойчиво смотрел на вход в пещеру.
— Олохой давно сказал, что это случится. И оно случилось.
— Олохой? — с дрожью в голосе спросил Тюрин.
— Мудрейший, — тихо ответил урух. — Он всё предвидел. А я был готов. Я не хочу уходить со всеми.
— Послушай, — Сергей Николаевич мотнул головой, — я ничего не понимаю…
— Откуда ты знаешь русский язык? — спросил Тюрин.
— Меня научили.
— Зачем?
— Я дорго.
— Что это значит?
— Я хожу через горы в посёлки и города. Меняю золото на деньги. Покупаю сахар, соль, спички, чай. Я сын дорго, внук дорго и правнук. Мужчины в моей семье всегда ходили, но я буду последним.
— И много… много других урухов выходят отсюда? — с удивлением спросил Тюрин.
— Мало. Есть дорго. Это я, кабарга. Несу к Ыдык-Таг подношения большого мира. Есть гускун. Это ворон, который живёт в русских и бурятских сёлах. Он сторожит нашу тайну. Смотрит, не узнал ли кто-то об Ыдык-Таг и не хочет ли осквернить её своим приходом.
— И много таких… воронов?
— Не знаю. Знает только мудрейший. Один в Кырене.
— В Кырене?!
— Один в Алыгджере. Но есть и другие. Я их не встречал.
— Кто ещё выходит отсюда?
— Есть бюрэ. Волки, которые охотятся в горах, чтобы приносить мясо. Их много. Сейчас они все вернулись. Олохой почувствовал беду. Ещё не знает, но почувствовал. Великий ол. Последний из рода Чёрных медведей.
Услышав это, Тюрин весь задрожал.
— Есть ещё саян-мерген, — продолжил Толжанай.
— Саянский охотник, — прошептал профессор.
— Да. Он следит, чтобы никто из чужаков не приблизился к долине Ыдык-Таг.
— Священная гора — это та, что тут в самой низине?
— Да.
— И там… там хранится Книга судеб?
— Что это?
— Книга, написанная на медвежьих шкурах. Книга, в которой…
— Нет! — резко, грубо ответил урух. — Не спрашивай. — Потом опять заговорил спокойно: — Это уже неважно. Всё заканчивается.
— А почему саянский охотник пропустил нас? — сменил тему профессор.
— Вы были его надеждой. И его ошибкой. Уже второй ошибкой. Он навлёк на нас беду. Но это был его путь. Путь, начертанный Аза.
— Почему ты нам всё это говоришь? — не удержался Сергей Николаевич.
Тюрин замахал на него руками, весь скривился, будто разжевал что-то кислое.
— Потому что хочу жить, — ответил Толжанай.
— Не понимаю.
— Олохой говорит, у каждого свой путь. Нужно только почувствовать его. Узнать, как утки знают, где вить гнездо, а где умирать. Как олень чует, где показался первый мох, где ждёт добрая важенка[51], а где таится чехба — злая и коварная росомаха. Я почувствовал, что мой путь — остаться здесь.
— Но куда все уходят? — спросил Артём.
— Назад.
— Назад — это куда?
— Вам не понять.
— Ну хорошо… — начал Сергей Николаевич, но Толжанай его перебил:
— В городе узнали о нас. Газета напечатала карту и рисунки, по которым нас можно найти. Саян-мерген не сдержал слово. Теперь это убежище небезопасно.
— Газета? — охнула Марина Викторовна и с удивлением посмотрела на мужа.
— Я должен был, — прошептал он. — Я не мог… Это был залог, иначе не было бы экспедиции. Но я… я не знал, что он всё опубликует. Мы договаривались, что он дождётся…
— Я вернулся из города с подношениями большого мира, — продолжал урух. — Но про газету Олохою не сказал. Понял, что нужно уходить. У меня мало времени. Скоро вернутся все дети своей Матери. Гускуны принесут последнюю весть. Покинут города и сёла. Им больше не нужно терпеть разлуку с Матерью.
— Как же так… — Тюрин сжал кулаки. Почувствовал, что великое открытие уплывает из рук. Но потом приободрился. Понял, что первооткрывателем таинственного племени запишут его наравне с Корчагиным.
— Я знаю, что карту и рисунки газете отдал ты, — Толжанай по-прежнему не поворачивал головы, но все поняли, что его слова обращены к Сергею Николаевичу. — Саян-мерген многое знает. Я говорил с ним. Он тоже предчувствует, но ещё не уверен. Я тебя не виню, чужак. Так было начертано. Олохой говорил. А я его услышал.
— Чего же ты от нас хочешь? — удивился Сергей Николаевич.
— Я знаю ваш мир. И готов в нём жить. Я не могу уйти к Матери.
— Почему?
— У дорго не должно быть детей.
— Ты же говорил, тебе всё осталось от отца, а тому — от твоего дедушки…
— У дорго не должно быть детей по крови. Только дети по знанию — дети, отмеченные Олохоем. Дети, узнавшие Мать. У дорго нет семьи. Но у Толжаная может быть жена, может быть дочь.
— Не понимаю…
— У тебя там, в нашем мире, появилась женщина? — догадался Тюрин.
— Моей дочери два года. Мать не пустит дорго к себе. Она всё видит. Я не сказал Олохою. Никто не знает. Даже гускун. Я буду один. Урух-Далх уйдёт, а я останусь.
— Ты говоришь это так спокойно, без сожаления… — удивилась Марина Викторовна.
— Мы все знали, что это случится. Много веков мы охраняли свой дом. В последние годы становилось сложно. Всё больше людей шли в горы. И саян-мерген дважды ошибся. Но нам не страшно. Люди могут думать, что загнали нас в тупик. Но мы только живём на пороге нашего дома. Он и далеко, и близко одновременно. Исход будет кратким.
— А ты?
— А я пойду с вами. Проведу вас через горы. И буду жить с дочерью и с женщиной из вашего мира. Она меня ждёт. Но мне нужны деньги.
— У тебя есть золото, — заметил Сергей Николаевич. — Ты мог бы забрать…
— Оно принадлежит Матери, как и всё в этой долине. Я не прикоснусь к нему для себя. Но вы поможете мне. Я знаю, вам нужны истории. Вы заплатите, а я расскажу всё, что знаю.
— И про Книгу судеб? — вкрадчиво спросил Тюрин.
— Всё расскажу. И даже приведу сюда людей. Мне будут платить, а я буду говорить. Это поможет мне в вашем мире.
— Ты не хочешь брать золото, но готов открыть все тайны своего племени? — Сергей Николаевич видел, как раскраснелся Тюрин, как отчаянно делает ему знаки замолчать, однако не мог не спросить об этом.
— Когда Урух-Далх уйдут, это уже будет неважно. Всё станет словами. А слова — как песок. Их разносит ветер. Олохой уведёт детей к Матери. К ней уйдёт всё, чем мы дорожили. У меня останутся только слова. Их я готов продать, как раньше продавал золотые камни. Для нас слова ничего не стоят, но в вашем мире они ценятся больше всего.
— Что же тут останется?
— Когда я приведу сюда людей, не будет ни Олохоя, ни Урух-Далх, ни Священной горы Ыдык-Таг. Будут просто горы. Будут покинутые пещеры и следы ушедших Чёрных медведей. Пещеры будут пусты, но ваши люди удовлетворятся. Они не станут искать путь Домой. Мать их всё равно не пустила бы.
— И много тут урухов? — спросил Артём.
— Много.
— Где же они прячутся?
— Мы не прячемся. Мы живём.
— Я не видел ни хижин, ни землянок…
— Долина священна, урухи тут не селятся. Мы живём в пещерах. В глубоких больших пещерах. В долине говорим с Матерью. А в лесах вокруг Ыдык-Таг даже не смеем прикоснуться к земле. Там урухи поднимаются на деревья. И лишь тот, кто умирает, опускается в Священную рощу, чтобы почувствовать дыхание предков.
— Невероятно… — прошептал Тюрин и принялся рыскать по карманам жилетки, надеясь найти блокнот и скорее записать всё, что услышал. Но ни блокнота, ни ручки у него не было.
— Урух-Далх унесут последнюю тайну Древней земли. Но люди не опечалятся. Они давно забыли о ней. Наш мир начнёт последнюю жизнь. А Мать в великом одиночестве будет вспоминать, каким он был прежде.
— Это что, конец света? — улыбнулся Сергей Николаевич.
— Мир не изменится, — тихо ответил Толжанай. — Но люди останутся одни. Мать вспомнит о том, кто она. Третьего пробуждения не будет. Эта эпоха закончится.
— Ничего не понимаю… — мотнул головой Сергей Николаевич.
Тюрин презрительно посмотрел на своего друга. Артём подумал, что профессор и сам ничего не понимает, но ему, как сказал Толжанай, достаточно слов. Он получил свою историю, а то, что это — шелуха от давно созревшего и ему недоступного плода, Тюрина не волновало.
Урух неожиданно повернулся к юноше. Долго и настойчиво смотрел на него через узкие прорези глазниц. Наконец промолвил:
— Пора идти.
— Они ушли? — Сергей Николаевич высунулся из-за камня, посмотрел в сторону пещеры.
— Нет.
— То есть как?
— Они остались на месте, — спокойно ответил Толжанай. — Но больше нельзя ждать. Мы теряем время. Предстоит большой путь. Саян-мерген не спит. Он ещё не знает о том, что Исход близок, и сделает всё, чтобы вас остановить.
— И ты нам поможешь?
— Помогу.
Марина Викторовна приблизилась к уруху. Положила ему руку на плечо:
— Простите нас.
— Марин, ты чего? — удивился Сергей Николаевич.
— Вы не виноваты, — мягко ответил Толжанай. — Так должно было случиться. Если б не вы, были бы другие.
— Марин…
— Молчи, Серёжа. Ради своей статьи ты продал нас всех. И меня, и моего отца. И это племя. — Марина Викторовна сказал это спокойно, без укора.
Сергей Николаевич хотел вновь ответить, что их экспедиция не состоялась бы, если бы он не передал документы редактору, что ни о какой преждевременной публикации они не договаривались, но вспомнил, что Аркадий Иванович грозился написать про безумного Корчагина, про его семейные ссоры, про Марину, и сдержался. Первым делом нужно было посмотреть, что именно написано в статье, а потом искать оправдания.