Остановился, пытаясь высветить спуск. Ничего не увидел. Свет быстро слабел, рассеивался, будто ниже начиналась дымка.
— Любопытно… — протянул Тюрин.
Оглянулся назад, к проёму из белого нефрита. Замер. Там стоял один из урухов. Он был совсем не похож на воинов, которых довелось видеть профессору. Вместо доспехов из оленьей кожи на нём была цельная медвежья шкура. Голова медведя капюшоном покрывала макушку. Лицо было вымазано сажей — Тюрин не видел даже глаз. К подошвам, кажется, были привязаны медвежьи лапы.
— Сын Чёрных медведей, — с замиранием сердца прошептал профессор.
Подумал, что видит самого Олохоя, о котором упоминал Толжанай.
Незнакомец стоял на месте.
— Суеверный дурак, — усмехнулся Тюрин. — Значит, нашим легче.
Он едва сдержал смех. Понял, что преследовать его никто не собирается, что идти можно медленно, внимательно высматривая ступеньки. Если хоть одна из них окажется покатой, он непременно поскользнётся.
Тюрин ещё не успел сделать ни одного шага, а туман вокруг сгустился. Теперь фонарь едва выхватывал пространство в два-три метра. Нефритовый проём отдалился, был едва различим. Стоявший в нём силуэт теперь казался обыкновенным истуканом.
— Ну и хорошо, — прошептал Тюрин, надеясь ободрить себя звуком собственного голоса.
Сделал первый шаг.
К его удивлению, ступенька оказалась нескользкой. Слизь упруго приняла ботинок профессора.
Сзади послышалось бормотание. Прислушавшись, Тюрин различил только малопонятные слова:
— Гуар адир адор. Аваа Гуир…
— Какая чудесная архаика, — вздохнул профессор, сожалея, что не может дослушать шамана до конца. Решил, что тот насылает на него какое-то заклятие — надеется остановить чужака, осмелившегося проникнуть в их главное святилище. Такое предположение польстило Тюрину. Он подумал, что с этого эпизода можно будет начать книгу об Урух-Далх. Тут было что-то печальное и аллегоричное.
«Пустые звуки, отголоски древних традиций уже не могли остановить дыхание современности», — формулировал он и неспешно спускался, ступень за ступенью.
«Ритуальные знаки, прежде одной силой своего звучания влиявшие на сознание людей, заставлявшие их теряться в экзистенциальной агонии, теперь были не властны остановить представителя более развитой цивилизации».
«Шаман-урух, искренне веривший в могущество своих виршей, не понимал, что современный человек готовится обессмертить его имя, вписать его историю в общий каталог человеческой истории, а значит — возвеличить, сделать предметом всеобщего внимания и восхищения. Потому что любые отголоски дикости, из которой мы вышли, достойны пристального изучения и подробной каталогизации».
«Видя, какой путь проделал человек из племенной дикости к вершинам современного познания, не перестаёшь удивляться его настойчивости и выносливости».
Проговаривая всё это, профессор посмеивался. С такими мыслями спускаться было спокойнее. Не пугал даже окрепший туман, от которого слизь теперь оседала на одежде самого Тюрина.
Фёдор Кузьмич забыл про Марину Викторовну. Не заметил, как она в последние минуты, прячась в полумраке, кралась в его сторону. Будто раненая, загнанная в угол змея, собирала последние силы для броска. Она ни видела ничего, кроме руки, сжимавшей револьвер. Не слышала ничего, кроме угроз её мужу. Боялась лишь нечаянным звуком привлечь к себе внимание.
— Стой смирно! Не дрожи, тварь! — прокричал егерь.
Готовился выстрелить в ногу Сергею Николаевичу.
Марина Викторовна бросилась вперёд. Она не владела телом. Не знала, что делают руки и ноги. Не понимала, как ей удалось подпрыгнуть так высоко. Откуда взялись сила и точность удара. Тело, утомлённое, разбитое, действовало само. Для Марины Викторовны только мелькали тёмные картинки. И фоном звучало собственное сдавленное рычание.
Она схватила егеря. Вцепилась пальцами ему в лицо. Видела, как ногти расцарапывают брови, как западают в сжатые веки. Грохнул выстрел. Удар по голове оглушил, но Марина Викторовна не ослабила напор. Наугад выбрасывала руки в стороны. Почувствовав близость грязной грубой кожи, всей силой вцепилась в неё зубами. Ещё один удар лишил её чувств. Фёдор Кузьмич отбросил женщину.
Солонго к этому времени вырвалась. Затаилась поблизости. Нащупала лежавшую на камнях плеть.
Егерь весь сжался. Выл, прижимая к животу почерневшую руку. После схватки с Мариной Викторовной боль стала нестерпимой.
Шапка упала с его головы. Обнажила рыжую щетину и шрамы на макушке.
Рассвирепев, давясь проклятиями, он вытянул револьвер, готовый выстрелить в лежавшую без чувств женщину. Сергей Николаевич и Джамбул разом сорвались с места. Но они стояли слишком далеко. Сухой свист кожаной струны. Егерь прикрывал телом правую руку, и Сол не могла выбить револьвер, но она ударила по другой — обожжённой руке.
Истошный, рваный, усиленный многократным эхом крик Фёдора Кузьмича. Плеть рассекла его прогнившее чернотой предплечье. Из-под густой слизи показалась белоснежная кость. Крови не было.
Артём кинулся вперёд. Коротким прыжком запрыгнул на плечи Фёдору Кузьмичу. Вцепился пальцами ему в уши. Коленями сдавил шею. Егерь закрутился на месте, пытался сбросить юношу. Размахивая револьвером, стрелял, пока в барабане не закончились патроны, но и потом щёлкал курком впустую. Попробовал ударить Артёма рукояткой, не удержал равновесие и вместе с юношей повалился на пол.
Артём стукнулся лбом о камень. На глаза брызнула кровь. Но это только раззадорило его. Завопив, он выхватил нож — тот самый, что когда-то подарил ему егерь. Замахнувшись, со всей силы ударил. Понял, что промазал. Лезвие с искрами скользнуло по камням. Фёдор Кузьмич продолжал извиваться. Видел, что приближаются Сергей Николаевич и Джамбул. Зарычал, но его рык оборвался влажным хлюпаньем. Второй удар Артёма был точным. Твёрдая хромовольфрамовая сталь. С клеймом коня, вставшего на дыбы. Всё возвращается.
Юноша крепко держал нож, вонзённый в основание шеи. Видел, как его кровь смешивается с кровью егеря, и наслаждался этим. Артёма била дрожь. Через рукоятку он прислушивался к последним ударам сердца Фёдора Кузьмича. Приподнял ему голову. Посмотрел в глаза.
Смотрел долго, настойчиво. Ловил мгновения страха, следил за угасающей жизнью. Егерь пробовал что-то сказать, но только хрипел. Изо рта пузырями выходила кровь. Он вздрогнул последней дрожью и замер. Вместе с ним замер и Артём. Он ещё долго не мог отпустить рукоятку ножа, ослабить хватку ног, которыми обвил грудь и спину егеря. Наконец обмяк. Отполз. Пошатываясь, встал. В мягком опьянении отошёл к стене. Упёрся в неё. Обернулся. И только тогда заметил, что все смотрят куда-то в сторону. Потерянный, поникший Сергей Николаевич. Опустившийся на колени Чартымай. Очнувшаяся после падения Марина Викторовна. Они смотрели на Солонго. Девушка тихо, неподвижно лежала среди камней.
— Нет… — прошептал Артём.
Профессор с удивлением увидел, что стены, свод и ступени опять стали гладкими, отшлифованными. Понял, что приближается к цели. Туман был таким густым, что фонарь не мог пробиться через него и на полметра, только удерживал вокруг Тюрина вязкий световой кокон.
Ступени закончились.
Перед профессором был новый проём. Здесь Стражей не было. Никто не охранял этот выход. Но стенки проёма затянуло чернотой. Приглядевшись, Тюрин увидел, что это какое-то растение.
— Плющ? — растерянно прошептал профессор.
Протянул руку. Хотел коснуться чёрного листочка. В последний момент отдёрнул руку. Решил не рисковать.
Заглянуть в проём не удавалось. Свет фонаря не проходил через него.
Тюрин замер. Прислушивался. Ему казалось, что бормотание шамана продолжается и настигает его даже в этой глубине. Нервно хохотнув, провёл языком по губам и тут же сплюнул — губы были затянуты тёмной слизью. Густая слюна повисла на подбородке. Профессор стал брезгливо тереть его рукавом, но только больше перепачкался.
Увидел, что под ногами суетятся чёрные муравьи. Они выбегали из-под зарослей плюща.
Неприятно было думать о том, что дальше, за проёмом, зарослей и муравьёв будет больше.
— Гадость какая. Сюда бы с дихлофосом прийти, — хихикнул профессор.
Он теперь стоял с открытым ртом. Слюна текла по подбородку, свешивалась густой жижей. Тянулась вниз.
Тюрин приблизил фонарь вплотную к стене. Увидел, что она покрыта узорами. Они совсем не были похожи на те, что профессор видел раньше. Другая, более насыщенная, строгая манера. Их явно сделали не урухи.
— Ворон… Большой ворон. Змей. Он… кажется, обвил мощёную дорогу. И дерево. Большое дерево жизни? Что это значит?
Дышать в тумане было неприятно. Тюрин понимал, что нужно идти дальше. Никак не решался сделать первый шаг в проём. Просовывал туда фонарь, но тот сразу глох, захлёбывался в собственном свете.
Занёс ногу. Нащупал опору. Подумал, что и тут могут быть ступеньки.
Зашёл внутрь. Включал и выключал фонарь, но разницы не увидел.
Обернулся. Проёма позади не было. Только мрак. Испугавшись, дёрнулся. Ноги, неожиданно слабые, подвели. Тюрин упал. И никак не мог понять, лежит ли на дне или катится под откос. Потерял всякую ориентацию. Раскидывал руки, хватался за что-то липкое. Потерял фонарь. Стал отчаянно искать его на ощупь. Темнота становилась всё более тёплой и тяжёлой. В какой-то момент все звуки оборвались. Профессор замер. В его глазах отразился огонёк далёкого света.
— Не может быть…
Тюрин больше никуда не падал. Но и встать не мог. Не чувствовал ни ног, ни рук. Уронил очки. Утонул или просто лежал на камнях. Тело пропало. И только тихий огонёк играл в его глазах.
— Не может быть…
Не слышал дыхания. Не слышал своего сердца. Перестал существовать. Лишь далёким отзвуком угадывал собственный смех — слабый, забытый, оставленный где-то позади.
Чартымай склонился над дочерью.
— Атам, — одними губами прошептала Солонго.
Сдавила зубы. Побледнела. Смотрела решительно, твёрдо.