Жюльен придерживает для меня дверь, и первое, что я вижу, – это стойка регистрации, точь-в-точь как в любом пляжном отеле. Даже рыбацкая сеть с ракушками на стене висит. Видимо, на Рождество они втыкают в эту сетку украшения, а чулки развешивают по краю стойки. Точно, после Дня благодарения стены утыкивают веселенькие плакатики.
– Пойдем, мам.
Верно, чего тянуть.
Чем это тут пахнет? Пудинг из тапиоки и куриный суп с лапшой.
Диетическая еда.
Умудряюсь решительно прибавить шагу. Вот чего я никогда не умела делать, так это мешкать.
– Ну вот мы и на месте. – Сын открывает двери комнаты 317А.
Что ж, мило. Апартаменты, пусть и крошечные. Кухня в уголке у двери, за пластиковой стойкой обеденный стол и целых четыре стула. А дальше гостиная с диваном, двумя креслами, кофейным столиком и газовым камином.
Телевизор в углу новой модели, со встроенным видеоплеером. Кто-то – вероятно, Жюльен – даже поставил на полку кассеты с моими любимыми фильмами. Жан де Флоретт. На последнем дыхании. Унесенные ветром.
И мои вещи тут: на спинке дивана плед, который я связала; в шкафу – мои книги. В спальне на тумбочке с моей стороны кровати расставлены баночки с моими лекарствами – целая банда оранжевых пластиковых цилиндров. Моя сторона кровати. Забавно, как не меняются некоторые вещи после смерти супруга, – вот это, к примеру. Моя сторона кровати слева, хотя я сплю одна. Саквояж стоит в изножье, как я и просила.
– Ты еще можешь передумать, – ласково предлагает сын. – Поедем ко мне.
– Мы уже обсуждали это, Жюльен. У тебя своя жизнь. Ты не можешь беспокоиться обо мне ежедневно и ежеминутно.
– Думаешь, я буду меньше беспокоиться, если ты останешься здесь?
Мальчик мой, я люблю его и знаю, как тяжело он воспримет мою смерть. Не хочу, чтобы он видел мое постепенное угасание. И чтобы его дочери видели это, тоже не хочу. Я знаю, каково это. Некоторые картины никогда не стираются из памяти. Пускай запомнят меня такой, как сейчас, а не той, кем я стану, когда рак завершит свою работу.
В гостиной сын усаживает меня на диван. Налив нам вина, садится рядом.
Я представляю, как все будет, когда он уйдет, и уверена, он думает о том же. Вздохнув, он тянется к своему портфелю, достает пачку конвертов. Вздох – это вместо слов, знак перехода. Он словно отмечает момент, когда я перехожу от одной жизни к другой. В этой новой, сокращенной, версии жизни мой сын будет заботиться обо мне, а не наоборот. И нам обоим неловко.
– Счета за этот месяц я оплатил. А с этим не знаю, что делать. Думаю, почти все надо выбросить.
Я беру у него письма, просматриваю. «Личное» письмо от оргкомитета Специальной Олимпиады… бесплатное предложение оценить ткань для навесов… напоминание от дантиста, что прошло полгода с момента последнего визита.
Письмо из Парижа.
Красные штампы, будто на почте его передавали из отдела в отдел или доставили не по адресу.
– Мам? – Жюльен наблюдательный. Ничего не упускает. – Что это?
Он тянется за письмом, я хочу удержать, не показывать ему, но пальцы не слушаются.
Распечатав конверт, Жюльен вынимает открытку. Приглашение.
– Тут по-французски. Что-то насчет Croix de Guerre. Это про Вторую мировую войну? Наверное, папе?
Ну конечно. Мужчины всегда уверены, что война касается только их.
– В углу приписка от руки.
Guerre. Слово наваливается на меня, расправляет свои черные крылья и становится таким огромным, что я не в силах отвести взгляд от открытки. Против воли я беру в руки приглашение. На встречу passeur в Париже.
Они хотят, чтобы я приехала.
И значит, мне придется вспомнить обо всем – о совершенных мной ужасных поступках, о тайне, которую хранила, об убитом мной человеке… и о том, другом, кого на самом деле следовало убить?
– Мама? Что такое passeur?
С огромным трудом мне удается выговорить:
– Это человек, который помогал другим людям во время войны.
Пятнадцать
Сопротивление начинается, когда задаешь себе вопрос.
А потом задаешь тот же самый вопрос другим.
Май 1941-го
Франция
В ту субботу, когда Изабель уехала в Париж, Вианна была очень занята. Она стирала белье, затем развешивала его, дергала сорняки в огороде, собирала ранние овощи. В конце долгого дня она устроила себе «дамский салон» – приняла душ и вымыла голову. И, когда вытирала волосы, услышала стук в дверь. Всполошившись, бросилась открывать, на ходу застегивая пуговицы. С влажных волос еще капало.
За дверью стоял капитан Бек – в полевой форме, с запыленным лицом.
– Герр капитан. – Она убрала со щеки влажную прядь.
– Мадам, мы с товарищами рыбачили сегодня. Я принес наш улов.
– Свежая рыба? Как мило. Хорошо, я пожарю ее для вас.
– Для нас, мадам. Вас, меня и Софи.
Вианна все смотрела на Бека, на рыбу в его руках. Она знала, что Изабель не приняла бы такого подарка. Друзья и соседи тоже отказались бы. Еда. Из рук врага. Гордость требует отвергнуть подношение. Это всем известно.
– Я ее не украл и не отобрал. Никто из французов не имеет на нее больше прав, чем я. Нет никакого бесчестья в том, чтобы принять это в подарок.
Он прав. Это рыба из реки. Он ее не конфисковал. Принимая рыбину, Вианна ощутила весомость своих резонов.
– Вы редко оказываете нам честь разделить трапезу.
– Теперь все по-другому, – сказал он. – Когда ваша сестра уехала.
Вианна посторонилась, впуская его в дом. Как всегда, он снял фуражку, едва переступив порог, и направился к себе. Пока не услышала щелчок запирающейся двери, Вианна и не осознавала, что по-прежнему стоит на месте с рыбиной в руках, завернутой в свежий номер Pariser Zeitung – немецкой газеты, выходившей в Париже.
Развернув на кухне сверток, Вианна увидела, что рыба уже выпотрошена и почищена. Она поставила на огонь тяжелую чугунную сковороду, щедро налила масла. Когда кубики картофеля зарумянились, а лук карамелизовался, она посолила и поперчила рыбу и положила ее на сковородку с краю. Соблазнительные ароматы заполнили дом, и Софи тут же примчалась на запах, притормозив там, где раньше стоял кофейный столик.
– Рыба… – почти благоговейно выдохнула она.
Вианна ложкой раздвинула овощи и переместила рыбину в центр сковороды. Поджаристая кожица зашипела, капельки масла на ней запузырились. В самом конце Вианна выложила в сковороду несколько ломтиков консервированных лимонов, и ароматный сок пропитал блюдо.
– Ступай скажи капитану Беку, что ужин готов.
– Он будет есть с нами? Тетя Изабель не смолчала бы. Перед отъездом она строго-настрого наказала мне не смотреть ему в глаза и не оставаться с ним в одной комнате.
Вианна вздохнула. Призрак сестрицы тут как тут.
– Он принес нам рыбу, Софи, и он живет здесь.
– Да, мама, я знаю. Но…
– Иди позови капитана ужинать. Изабель уехала, а вместе с ней уехали и ее чрезвычайные советы. Все, хватит, ступай.
Вианна вытащила тяжелое керамическое блюдо, выложила на него жареную рыбу, вокруг – овощи и консервированные лимоны, присыпала рубленой петрушкой. Терпкий лимонный соус, в котором плавали хрустящие прижаренные ломтики, облагородило бы сливочное масло, но и без того пахло божественно. Она внесла блюдо в гостиную, где Софи с капитаном Беком уже сидели за столом.
Он – на месте Антуана.
Вианна споткнулась.
Бек тут же подскочил, отодвинул для нее стул и принял блюдо из рук.
– Выглядит сильно привлекательно, – искренне похвалил он. И вновь его французский был не совсем точен.
Вианна заняла свое место за столом. Не успела и рта открыть, как Бек уже наливал ей вино.
– Прекрасное «Монраше» тридцать седьмого года, – сообщил он.
Вианна знала, что по этому поводу сказала бы Изабель.
Бек сидел напротив, Софи – по левую руку от нее. Девчушка болтала о школьных делах. В паузе Бек вставил что-то насчет рыбалки, и Софи расхохоталась. Как же Вианне сейчас недоставало Изабель, ее отсутствие ощущалось столь же болезненно, как прежде – присутствие.
Держись подальше от Бека.
Вианне почудилось, что эти слова только что прозвучали на всю комнату. И как раз в этом сестра была права. Вианна не забудет ни злополучный список, ни уволенных коллег, ни Бека, сидящего в своем кабинете с горами съестного под ногами и портретом фюрера над столом.
– …И после этого моя жена разочаровалась в моем умении обращаться с сетями, – с улыбкой рассказывал он.
Софи весело смеялась.
– А мой папа однажды упал в речку, когда мы ходили на рыбалку, да, мам? Он сказал, что рыбина была такая большая, что утянула его в воду, верно, мам?
Вианна моргнула, приходя в себя. Не сразу она сообразила, что ее приглашают поучаствовать в беседе.
Все это как-то… странно, не сказать хуже. Все прошлые совместные с Беком обеды проходили почти в полном молчании. Да и кто решился бы мило болтать под откровенно гневным взглядом Изабель?
Сейчас, когда ваша сестра уехала, все иначе.
Вианна поняла, что он имел в виду. Напряженность, царившая в доме – и за этим столом, – рассеялась.
Какие еще изменения последуют с отъездом Изабель?
Держись подальше от Бека.
Как, интересно, ей это удастся? И когда она в последний раз так сытно обедала… и слышала смех Софи?
На Лионском вокзале толпились немецкие солдаты. Изабель вышла из вагона, прижимая к себе велосипед. Задача не из простых, учитывая, что чемодан безжалостно колотил ее по бедру, а со всех сторон то и дело толкали нетерпеливые парижане. Об этом возвращении она мечтала много месяцев.
Париж в ее грезах был все тем же довоенным Парижем.
Но сегодня днем, в понедельник, она увидела, как все изменилось. Здания, может, и остались на месте, и следов бомбежек не заметно, но на город будто набросили серую пелену. Она катила на велосипеде по бульварам, и ее окружала тишина утраты и отчаяния.