Входная дверь распахнулась, и с криком «Папа!» во двор выскочила Софи.
Антуан неловко упал на одно колено, раскинул руки. Софи на полном ходу врезалась в него.
Вианна снова чуть не расплакалась. Антуан дома, как она молилась и мечтала, но все было неправильно. Он изменился. Она изменилась.
– Как ты выросла. – Антуан улыбнулся дочери. – Оставлял девчонку, возвращаюсь – а тут девушка. Ты должна рассказать мне обо всем, что я пропустил.
Софи посмотрела мимо него, на Вианну.
– Давай не будем говорить про войну. Совсем. Никогда. Она кончилась.
Софи хотела, чтоб Вианна солгала.
В дверях появился Даниэль в коротких штанишках, красной вязаной водолазке, потерявшей всякую форму, и в носках, свешивавшихся на большие, не по размеру, поношенные башмаки. Прижимая к груди книжку с картинками, он спрыгнул со ступенек и направился к ним, хмурясь.
– А это что за красавец? – спросил Антуан.
– Я Даниэль, – ответил мальчик. – А вы?
– А я папа Софи.
Глаза Даниэля округлились. Он уронил книгу и бросился к Антуану:
– Папа!!
Антуан сгреб мальчика, подхватил на руки.
– Все расскажу, – пообещала Вианна. – А сейчас давайте праздновать.
Вианна тысячу раз представляла себе возращение мужа. Поначалу она воображала, как он роняет чемодан и подхватывает ее большими, сильными руками.
Потом в доме поселился Бек. И она почувствовала к этому мужчине – к врагу – нечто такое, в чем не могла признаться даже себе. Когда он рассказал ей, что Антуан попал в плен, ее мечты изменились. В воображении муж виделся ей похудевшим, неухоженным, но все тем же Антуаном.
Человека, сидевшего за столом, она не узнавала. Он склонился над тарелкой и, обхватив ее руками, хлебал бульон так быстро и жадно, будто думал, что еду в любой момент могут отнять. Осознав, что ведет себя странно, он смутился, пробормотал невнятные извинения.
Даниэль рта не закрывал, а Софи и Вианна изучали сидящую за столом тень Антуана. Он дергался от любого звука и прикосновения, взгляд затравленный, страдальческий.
После ужина, пока Вианна мыла посуду, он укладывал детей спать. Она была рада передышке – и почувствовала очередной укол вины. Это ведь ее муж, любовь ее жизни, и все же, когда он ее касался, она едва сдерживалась, чтоб не отодвинуться. Сейчас, стоя у окна спальни, она очень нервничала.
Он подошел к ней сзади. Она почувствовала его руки на плечах, услышала его дыхание. Вианна так хотела прижаться к родному, до последней клеточки знакомому телу, но не могла. Он ласкал ее плечи, руки, бедра… Нежно развернув лицом к себе, расстегнул воротник платья и коснулся губами плеча.
– Ты такая худенькая, – прошептал он голосом, хриплым от страсти и еще чего-то, чего-то нового – боли, тоски, признания изменений, произошедших в его отсутствие.
– Я с зимы набрала вес.
– Да, – ответил он. – Я тоже.
– Как ты сбежал?
– Когда они начали проигрывать войну, стало… тяжело. Избили так, что левой рукой пользоваться не мог. Решил, что лучше пусть пристрелят при побеге, чем замучают до смерти. Когда готов умереть, с планом побега проблем не возникает.
Вот теперь нужно было сказать ему правду. Он поймет – то, что сделал с ней фон Рихтер, было пыткой, она тоже была в плену. Ее вины в случившемся не было. Она это знала. Но разве вина тут имеет значение?
Он обхватил ее лицо руками, притянул к своему.
Поцелуй получился грустным напоминанием о том, что когда-то между ними было. Она дрожала, пока он ее раздевал. Она заметила красные шрамы у него на спине и груди и неровный, страшный шрам во всю левую руку.
Она знала, что Антуан не ударит ее, не сделает ей больно, и все равно боялась.
– Что такое, Вианна? – спросил он, отстранившись.
Она бросила взгляд на постель, их постель, но могла думать только о том. О фон Рихтере.
– П -пока тебя не было…
– Нам надо об этом поговорить?
Она хотела во всем признаться, расплакаться, чтобы он утешил ее и сказал, что все будет хорошо. Но как же Антуан? Он прошел через ад. Это она видела. Шрамы на груди и спине выглядели как следы от кнута.
Он любил ее. Это она тоже видела и чувствовала.
Но он же мужчина. Если она признается, что ее изнасиловали – и что у нее ребенок от другого, – ему это не даст покоя. Со временем он начнет спрашивать себя – не могла ли она остановить фон Рихтера? А позже будет подозревать, что, может быть, ей вовсе и не хотелось его останавливать.
Вот так. Она могла рассказать ему о Беке, и даже что убила его, но никогда не расскажет, что ее изнасиловали. Ребенок родится раньше срока. На месяц раньше – такое случается.
И все равно со временем тайна может разрушить их жизнь.
– Я могла бы рассказать тебе обо всем, – тихо произнесла Вианна. Она плакала, плакала от стыда, горя и любви. Больше всего от любви. – Про немцев, которые тут жили, и как было тяжело, как мы едва выжили, и как Сара умерла у меня на руках, и как отважно держалась Рашель, когда ее загнали в вагон, и я пообещала сберечь Ари. И как погиб отец, а Изабель арестовали и депортировали… но ты и так все знаешь. (Прости меня, Господи.) Но, может, и не надо об этом говорить. Может… – она коснулась пальцами шрама, изуродовавшего его левый бицепс. – Может, лучше просто забыть о прошлом и жить дальше.
Он поцеловал ее.
– Я люблю тебя, Вианна.
Она закрыла глаза и ответила на поцелуй, ожидая, что ее тело оживет от его прикосновений. Но когда она скользнула под него и их тела слились, как сливались столько раз в прошлом, она не почувствовала ничего.
– Я тоже люблю тебя, Антуан. – Она изо всех сил старалась не плакать.
Холодная ноябрьская ночь. Антуан дома уже больше двух месяцев.
От Изабель никаких вестей.
Вианна не могла уснуть. Она лежала рядом с мужем, слушая его тихое похрапывание. Раньше оно ей не мешало, но теперь не давало покоя.
Нет.
Это неправда.
Она повернулась на бок, посмотрела на мужа. В лунном свете лежал незнакомец: худое, острое лицо, седой, хотя ему всего тридцать пять. Она выскользнула из кровати и накрыла мужа стеганым покрывалом, доставшимся еще от бабушки.
Накинула халат и сошла вниз, где бродила из комнаты в комнату в поисках – чего? Своей прошлой жизни, любви к родному человеку, которую она, кажется, потеряла.
Все было не так. Они как чужие. И он тоже это чувствовал.
Она взяла плед в гостиной, завернулась в него и вышла на улицу.
Над разбомбленными полями висела полная луна. Светлые пятна лежали на земле между яблонями. Она подошла к одному из деревьев. Над головой нависала почерневшая мертвая ветка. Ветка, увешенная полосками ткани, обрывками кружев и нитями.
Повязывая их, Вианна наивно полагала, что важнее всего – остаться в живых, только это имеет значение. Дверь за спиной скрипнула. Она почувствовала, что муж рядом.
– Вианна, – шепнул он, обнимая ее сзади. Но Вианна не могла отвести глаз от первой ленточки, появившейся на этом дереве. Для Антуана. Кусок ткани выцвел, обтрепался – прямо как они.
Пора. Больше ждать нельзя. Живот уже растет.
Она обернулась и посмотрела ему прямо в глаза:
– Антуан.
– Я люблю тебя, Вианна.
Она глубоко вдохнула и выпалила:
– У меня будет ребенок.
Он замер. Долго соображал, прежде чем сумел собраться с мыслями.
– Что? Как? Когда?
Она смотрела на него, вспоминая, как близки они становились прежде, узнав о беременности, как радовались ей.
– Уже почти два месяца. Это, наверное, произошло… в первую ночь после твоего возвращения.
В его глазах она видела все сразу: удивление, тревогу, участие, недоверие и, наконец, радость.
– Я знаю, чего ты боишься, но не тревожься, Ви. Этого мы не потеряем. После всего, что мы пережили, – это чудо.
Слезы щипали глаза. Она попыталась улыбнуться, но чувство вины душило ее.
– Ты через многое прошла…
– Все прошли.
– Значит, давай попробуем поверить в чудо.
Может, так он пытался сказать, что знает правду? Или, по крайней мере, подозревает? И что он скажет, когда ребенок родится раньше срока?
– Что… что ты имеешь в виду?
Она видела, что и его глаза блестят от слез.
– Забудь о прошлом, Ви. Важно настоящее. Мы всегда будем любить друг друга. Мы же поклялись, еще когда нам было по четырнадцать лет. У пруда, где я тебя поцеловал в первый раз, помнишь?
– Помню.
Ей с ним повезло. Неудивительно, что она в него влюбилась. И она найдет дорогу обратно к нему, а он – к ней.
– Этот ребенок будет нашим новым началом.
– Поцелуй меня, – прошептала она. – Помоги мне забыть.
– Нам надо не забыть, родная, – сказал он, целуя ее. – А вспомнить.
Тридцать шесть
В феврале 1945-го снег накрыл груду тел, сваленных у недавно построенного крематория. Из труб валил зловонный черный дым.
Изабель стояла, дрожа, на своем месте в строю. Шла утренняя Appell – перекличка. От холода болело в груди, ресницы заиндевели, а пальцы на руках и ногах пылали огнем.
Она ждала конца переклички, но свистка все не было.
Валил снег. Некоторые женщины в строю начали кашлять. Одна упала лицом в грязное снежное месиво и не встала. Дул холодный, пронизывающий ветер.
Вдоль строя на лошади прогарцевал эсэсовец, внимательно разглядывая пленниц одну за другой: остриженные волосы, укусы блох, посиневшие, отмороженные пальцы и повязки, определяющие их как евреек, лесбиянок или политзаключенных. Где-то вдалеке взрывались бомбы, словно за горизонтом грохотала гроза.
Офицер то и дело указывал на одну из женщин, и ее немедленно вытягивали из строя.
Он ткнул пальцем в Изабель, и ее тоже куда-то потащили.
Отряд эсэсовцев окружил тех, кого отобрали, их построили в две колоны. Раздался громкий свисток и крики:
– Schnell! Eins! Zwei! Drei!
Изабель маршировала вместе с остальными. Легкие горели, ступни ныли. Мишлин шагала рядом.