Но в душе ее все клокотало. Она страшно волновалась. Несколько раз даже намеревалась выйти на первой попавшейся станции вместе с графом, но побоялась, что это навлечет на нее подозрение.
Граф вскоре проснулся. Он предложил постлать постели и вызвал для этого обер-кондуктора. Тот начал расправлять постели и чуть не стряхнул на пол драгоценную булку. Софья Владиславовна едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Она умышленно положила булку на видное место — на столик рядом с сыром и маслом.
Только графская чета улеглась, как раздался во всем вагоне страшный шум. Прибежал обер-кондуктор, бешено стучался во все купе, требовал немедленно открыть.
Поезд остановился возле какой-то станции. Вошли полицейские, начался повальный обыск. Блондинка лежала в своем купе и рыдала. Допрашивал ее сыщик в присутствии обер-кондуктора. Сквозь слезы бедняжка рассказала о некоей даме, которая дала ей что-то понюхать из флакона, и она мгновенно уснула.
Ей начали представлять всех дам, ехавших в вагоне. Софья Владиславовна изредка — на всякий случай — носила завитой парик с каштановыми волосами. Ее собственные волосы были значительно темнее.
Перед сном Сонька надела парик, который совершенно изменил ее внешность. Кроме того, она водрузила на переносицу черепаховое пенсне. Да еще изменила овал лица. Она умела это делать — Юлия научила. Ко всему прочему графиня накинула на себя совершенно другое платье — капот фиолетового цвета с рюшем. Сонька совершенно преобразилась.
Когда блондинка, поддерживаемая агентом и обер-кондуктором, вошла в графское купе, она, ни минуты не сомневаясь, сказала: «Это не та дама».
По странной случайности кокотка-тиролька с ее темными волосами показалась блондинке подозрительной. А потом она и вовсе уверила себя в том, что именно эта особа дала ей понюхать сонное зелье. Тирольку задержали на станции.
Бриллианты искали тщательно. Вспарывали даже подушки мягких диванов, ощупывали волосы дам, но никому не пришло в голову, что драгоценности находятся в булке, открыто лежавшей на столике.
Когда при обыске Софья Владиславовна открыла свою сумочку и чиновники увидели тысячи франков, они вынесли твердое убеждение: столь богатая дама в краденом не нуждается.
На ближайшей станции Софья Владиславовна все-таки уговорила графа сойти, сославшись на жуткую мигрень. Это была станция Шатле. Маленькая деревушка, прилегавшая к железнодорожному пути, имела живописный вид. Здесь была гостиница для приезжих с массой балконов.
Озабоченный здоровьем жены, граф поспешил пригласить врача, но тот не нашел ничего, кроме сильного нервного возбуждения, и прописал бром.
Когда граф улегся в кровать, Сонька, дрожа от нетерпения, вынула бриллианты из булки, долго-долго любовалась ими, прежде чем спрятать в укромный уголок чемодана с двойным дном, приобретенного ею еще в Варшаве.
Глава XСНОВА БАРОН
Из маленького Шатле графская чета перебралась в Женеву. Решили путешествовать по альпийским перевалам. Граф много читал и мечтал о Монблане.
И вот фуникулер поднимает влюбленную парочку на недосягаемую высоту Монблана.
— Ой, как страшно! — поминутно восклицала Софья Владиславовна, выглядывая из окна фуникулера. Люди внизу казались не то букашками, не то булавочными головками.
Поезд остановился. Повеяло холодом. Температура равнялась всего нескольким градусам тепла. Софья Владиславовна закуталась в боа. Ветер раздувал страусовые перья на шляпе молодой графини.
На уступе стоял ресторан «Бельвю». Громадная застекленная терраса защищала путешественников от ветра, но не закрывала от них дивного вида на окружающие горы. Софья Владиславовна настолько углубилась созерцание природы, что не заметила, как пролетело время.
Ловкий официант сервировал завтрак.
— Дорогая, надо кушать, — поторопил ее проголодавшийся граф.
— Тут так чудесно, что есть не хочется!
Тем не менее, она принялась за еду и быстро уничтожила омлет с зеленью, маринованные шампиньоны, анчоусы. Затем подали фрукты и черный кофе с ликером. За едой графиня весело болтала, как вдруг лицо ее изменилось. Схватив кусок хлеба, она так и замерла в этом положении.
На террасу поднимался барон д'Эст. Но он ее не заметил. Граф, увидев ужасную перемену в лице жены, взглянул на нее вопросительно.
— Мне нехорошо, — прошептала она, — мне дурно…
Софья Владиславовна закуталась в боа, прикрыла нижнюю часть лица и притворилась, будто ее знобит. Прибежал метрдотель. Графской чете предоставили комнату наверху. Тут Софья Владиславовна разыграла бурную истерику.
Она многому научилась от покойной Юлии. Тело ее сотрясалось от конвульсий. А мозг рисовал картины расстроенного семейного счастья, разоблачения, может быть, и ареста. Позвали доктора.
— Истерия, — поставил он диагноз. — Тут нужен покой и устранение причин нравственного потрясения.
Он дал Софье Владиславовне снотворное и, довольный щедрым гонораром в двадцать франков, которые дрожащими руками отсчитал ему граф, удалился. Софья Владиславовна уснула.
Граф, все еще трясущийся и недоумевающий, вышел на террасу. И встретил барона, с которым успел познакомиться за короткий период своего вращения в парижском свете.
— Вы что тут делаете, барон?
— Да вот, вырвался на четыре дня. Хочу немного подышать воздухом.
— А я тут с женой.
— Вы разве женаты?
— А вы и не знали?
— Конечно, не знал. Представьте меня.
— Жена слегка приболела. Но я вас потом обязательно познакомлю. Она у меня красавица. Русская. Княжна. Аристократка чистых кровей.
С этими словами он полез за бумажником и вытащил оттуда фотографию Софьи Владиславовны. Альтшуллер едва не вскрикнул от удивления и радости. Наконец-то он нашел свою бывшую возлюбленную!
Пьяница-сыщик выяснил всю ее подноготную. И Яшка Альтшуллер, профессиональный аферист, отдал должное ловкости Соньки.
— Мне положительно необходима такая партнерша, — подумал он, — с ней я миллионы сделаю.
Любовь ушла на задний план. Теперь только расчет руководит Яшкой в поисках Соньки. Но поиски до последнего момента были безуспешными. Лже-барон и представить не мог, что дочь местечкового лавочника за такой сравнительно короткий срок превратится в графиню.
— Как, это ваша жена! — воскликнул он, скорчив страдательную гримасу.
— Что с вами, барон?
— О, какие же есть коварные женщины! Какие женщины!
— В чем дело, барон? Вы знаете мою жену?
Но барон в ответ трагически отмалчивался.
— Нет, вы скажите, барон, если что знаете. Умоляю вас. Я сам чувствую что-то таинственное вокруг Софи. Я весь истомился. Не мучайте меня.
— Не спрашивайте, граф, ради Бога, не спрашивайте. То, что я могу вам рассказать, — ужасно.
— Что же может быть такого ужасного? Она — преступница? Убила кого-нибудь?
— Да, преступница.
— Убийца?
— Хуже!
— Да что может быть хуже?!
— Воровка, — шепотом произнес барон. Он закрыл лицо руками и замер в этой позе, но при этом незаметно следил за обезумевшим графом. А тот был близок к обмороку.
— И это вы говорите мужу? Что побудило вас сообщить мне та кую страшную истину? Да и истина ли? Вы должны доказать! Вы должны подтвердить ваши слова фактами!
Барон был тонким психологом. Он сочувственно вздыхал, глядя на графа.
— Говорите же, черт возьми! Ваше молчание для меня пытка! — чуть не визжал Миола.
— О, не спрашивайте, граф. Любите ее. Она чудная женщина. Она, быть может, под вашим влиянием вступит на новый жизненный путь. Но прошлое ее…
Странное дело, граф Миола начал верить барону. Но снова сомнение взяло в нем верх:
— А вы, барон, простите за нескромный вопрос, любили ее?
Барон с усмешкой взглянул на графа:
— Неужели вы думаете, граф, что в противном случае меня бы потрясло все то, что я узнал про нее? Я именно любил ее. Всей душой. А она… Ах, не спрашивайте меня больше. Она не человек. Она только женщина. Как женщина она обворожительна. Это воплощенная мечта, но как человек это что-то кошмарное, ужасное, дегенеративное. Больше я вам ничего не скажу. Об одном прошу: ничего не говорите ей о том, что услышали. Зачем сбивать женщину с нового и правильного жизненного пути? Вы ее знаете честной женщиной. Она старается быть ею ради вас. Но если покажете, что все знаете, она уже не будет скрывать свою хищную натуру. Вы рассеете нимб, которым она окружила себя в качестве любимой жены графа Миола.
Так говорил скорбным голосом барон д’Эст, он же ростовский мещанин Яшка Альтшуллер, а в душе потешался над истериком-графом.
Барон встал и пошел, шатаясь, — имитировал страдание и отчаяние — к площадке фуникулера.
Граф остался в полнейшем смятении: как все это правдоподобно и одновременно ужасно! Он, граф Миола, живет за счет воровки, за счет награбленных, быть может, путем кровавых преступлений, — денег.
Его бросало то в жар, то в холод. В нем заговорила кровь аристократа, кровь древних Миола, героев Крестовых походов, рыцарей Мальтийского ордена. Он сел к окну, выходящему в громадное пространство бесконечного горизонта, и заплакал.
Софья Владиславовна дышала полной грудью. Она спала. Граф взглянул на чудное тело разметавшейся на постели женщины, и его взяло зло. В эту минуту он готов был убить ее.
— Нет, зачем убивать? Она одарила меня такими дивными моментами счастья. Пусть она будет преступницей, но я, граф Миола, не имею права пользоваться результатами преступлений.
Теперь он вспомнил, как жена просила его перед отъездом выдать ей отдельный вид на жительство.
— Ты можешь уехать в Париж, а меня пожелаешь оставить в Швейцарии. Теперь в Швейцарии такое гонение на анархистов. Вдруг меня примут за анархистку? Мне нужна бумага, удостоверяющая мою личность.
Тогда доводы Софи показались графу убедительными, и он согласился. Теперь ему стало ясно, что графиня собиралась его бросить. Ей нужен был только титул, и она его купила за несколько тысяч франков.