Графа охватил сильный порыв энергии. Он быстро собрал свои вещи, выложил на стол двадцать франков — на фуникулер и тихонько вышел из комнаты. В гостинице он сказал, что уезжает в Париж, а для жены оставляет письмо. И был таков.
Загремели могучие колеса локомотива, поезд двинулся, и граф со смешанным чувством облегчения и грусти последний раз взглянул на Женеву, где оставил не только жену, но и все свои лучшие надежды и упования жизни.
Действие снотворного погрузило Софью Владиславовну в глубокую забывчивость. Это состояние продолжалось до утра следующего дня. Резкие солнечные лучи, равно как и приток свежего, бодрящего горного воздуха, разбудили Соньку. В первый момент она не могла дать себе ясного отчета, почему сейчас находится в этой комнате и где в данную минуту граф?
Затем, придя в себя и сориентировавшись в переживаниях прошлого дня, она решила, что граф, очевидно, встал еще раньше ее и гуляет. А вдруг мой граф встретил барона? — внезапно пришло ей в голову. Ужас охватил ее при одной мысли, что барон может рассказать графу об их совместных приключениях и розысках ее через сыскную полицию.
Ей было ясно, что парижский сыщик пощадил ее за деньги, полученные от барона, но, очевидно, его все равно надо опасаться, ибо барон, взбешенный ее внезапным исчезновением, по всей вероятности, постарается ей отомстить.
Софья Владиславовна вообще не верила в великодушие мужчин. Она судила о них под углом зрения женской психологии.
Лежа в постели, графиня хладнокровно обдумывала ситуацию. Она быстро пришла к убеждению, что граф обязательно имел разговор с бароном о ней. Соньке стало жаль графа, но еще больше — высокого положения, на которое возвел ее графский титул. Теперь с этим положением придется проститься.
В Женеве она узнала все. Здесь ждало ее письмо. И здесь же поджидал Софью Владиславовну еще один неприятный сюрприз. Граф воспользовался большим чемоданом со знаменитым двойным дном. Вот от этого Софья Владиславовна пришла в отчаяние: ведь там лежали два крупных бриллианта, которые она похитила в поезде.
Она не показала ни малейшего вида, что удивлена внезапным отъездом мужа, и теперь подумывала, как бы ей вернуть чемодан. Но ехать в Париж не стоит. Слишком рискованное предприятие. Тогда ей пришла мысль дать на имя мужа телеграмму с просьбой вернуть ее большой чемодан, который ей дорог как память. Так она и сделала.
И стала ждать. Софья Владиславовна сама себе удивлялась: она не приходила в истерическое отчаяние от разрыва с графом, а ведь ей всерьез казалось, что она его любит. Сонька Блювштейн грустила — это верно, но в ее грусти было и что-то радостное. Она чувствовала себя так, как будто какая-то тяжелая, томящая, хотя и приятная болезнь разрешилась путем операции. Всплыл гной, очистилась рана и лихорадочное состояние организма, проникнутого трепетным ожиданием и опасением, теперь пришло в норму.
Вечером следующего дня была получена ответная телеграмма из Парижа: чемодан высылается. Прошел еще день. Софья Владиславовна получила, наконец, заветный багаж.
Весь громадный чемодан был переполнен вещами. Значит, конец. Он ликвидирует свои отношения со мной.
— Что ж, так оно и лучше, — решила Сонька, копаясь в присланных предметах и освобождая чемодан.
Вот, наконец, и дно! Нажата потайная кнопка… Дно приотворяется… И счастливая Софья Владиславовна обнаруживает не только бриллианты, но и деньги, упрятанные ею в секретный уголок на черный день. И как она была рада, как любовалась бриллиантами, как трепетно пересчитывала деньги!
Все эти средства вдохнули в нее новую жизнь и новую энергию. В этих средствах она видела свою мощь для достижения блестящих результатов.
Но европейские авантюры, эпизод с бароном, женитьба, словом, весь этот калейдоскоп впечатлений утомил ее. И Софью Владиславовну потянуло в Россию. Выправив паспорт, она поехала через Австрию, опасаясь преследований в Германии.
В вагоне она почувствовала тошноту и всякие прочие признаки беременности. Софье Владиславовне было так скверно, что она решила на несколько дней остановиться в Вене.
Как только ей стало немного лучше, она захотела прогуляться по лучшим улицам этой красивой столицы. Проголодавшись, Софья Владиславовна заняла столик в кафе «Будапешт» и в ожидании обеда любовалась пестрой публикой. Вдруг услышала она над самым ухом русскую речь, хотя и с заметной картавостью:
— Здравствуй, Соня, наконец-то свиделись.
Голос показался ей знакомым. Но что это?! Барон д'Эст собственной персоной!
— Ты?! Ты говоришь по-русски?
— Что в этом такого странного? Я и есть русский, только иудейского вероисповедания, — рассмеялся барон.
— Так ты не француз?
— Я такой же французский барон, как ты итальянская графиня. Я за тобой с самого Монблана слежу. Сама судьба мне тебя послала. Да не бойся ты, Соня, не выдам я тебя. Меня теперь самого по всей Франции ищут. Я — жулик, <как> и ты. Только запомни: сейчас я — барон Гакель, — и он ей весело подмигнул. — Жизнь продолжается, Соня, прекрасная, развеселая жизнь! Я на тебя зла не держу. Не паникуй. Успокойся. Такие, как мы с тобой, и в воде не тонут, и в огне не горят.
Барон непринужденно подсел к Соньке и рассказал, как он в непрерывных кутежах промотал все свои деньги и вынужден был подписать подложный вексель. Обман недавно раскрылся. Он бежал из Франции в Швейцарию. Там случайно напал на след Соньки, о воровских подвигах которой узнал абсолютно все: агент зря денег не брал. И вот он в Вене. Опять же следом за ней. Паспорт у него надежный — он украл его во время кутежа из кармана настоящего остзейского барона.
— Тебе-то что, — продолжал барон, — твой простофиля-граф тебя искать не собирается. А меня ищут. В Варшаву и Петербург мне путь заказан. Старые дела. Еще допарижские. В Вене думал на дне отлежаться, отдохнуть. Но работа сама меня нашла. Представь: только что встретил одну старуху русскую! Она, дура, вообразила, что я в нее влюблен, и слюни распускать стала, а я ее цоп — и к нотариусу. Дала она полную доверенность. От мужа-покойника осталось у нее имение под Москвой. Три года не получает отчетов от управляющего. Вот она меня и посылает в Москву. Посылает козла в огород…
Яшка, довольный собой, рассмеялся, показывая золотые коронки.
Слушая хвастливое повествование мнимого барона, Софья Владиславовна постепенно приходила к убеждению — этот человек может ей пригодиться. Но только не сейчас. Разумеется, барону она об этом не сказала.
Вечер они провели вместе в Бургтеатре, поужинали в роскошном ресторане, а потом, по старой памяти, отправились в одно сомнительной репутации заведение, где сдавались номера для парочек на одну ночь.
В перерыве между взрывами страсти барон предложил Софье Владиславовне быть ее деловым спутником и защитником, но она мягко заслонилась от прямого ответа. Более того, она ни словом не обмолвилась, что уже завтра собирается в Россию.
Так и уехала Сонька, не попрощавшись с бароном. Прибыв в Варшаву, она забрала свою дочку и няньку Станиславу и Евдокию Ивановну, унтер-офицерскую вдову, нанятую экономкой, и отправилась прямиком в Москву, где решила поселиться.
Глава XIСРЕДИ ВОРОВ
Вот уже два месяца, как Софья Владиславовна родила в Москве. После европейских авантюр у нее пропала жажда приключений. Упорное убеждение, что жизнь, лихорадочная жизнь, уже не для нее, проникло в ее душу. Душа как-то разом жалко сморщилась и глубоко состарилась.
Два материнских месяца прошли медленно, тягуче, однообразно. Софья Владиславовна жила в полном одиночестве.
Станислава и Евдокия Ивановна раздражали ее своим присутствием и заботами о ее здоровье. Софья Владиславовна тосковала по людям, блестящим и занимательным, по красивой опьяняющей обстановке. Но душа оставалась слишком инертной, не хватало сил, энергии для нового жизнестроительства.
Дети уже не занимали Софью Владиславовну. Куда-то исчезла та жаркая любовь, которая на время, как истерический припадок, охватила ее. Она безучастно по утрам здоровалась, а по вечерам прощалась со своими девочками и грустно смотрела им вслед. Эти очаровательные создания лишали ее возможности пренебрегать требованиями жизни и поступать так, как диктовали ей ее угасающие желания.
И от морального гнета Софье Владиславовне становилось не но себе. Ей необходима была, как воздух, полная независимость. Ей нужно было право независимо ни от кого распоряжаться своей жизнью.
Софья Владиславовна сидела в качалке в своей маленькой гостиной, где часто проводила послеобеденное время с каким-нибудь захватывающим романом. Здесь ее застали сумерки, и она, отбросив книгу, закрыла глаза. Перед ней проносились картины прошлого. От пестроты пережитого рябило в душе, и порой на минуту жарким огоньком вспыхивало желание вновь окунуться в водоворот жизни, вкусить ее запретных и волнующих сладостей. Но, вспыхнув, это желание мгновенно гасло. И сумерки воцарились над инертной и потухшей душой.
Дверь распахнулась, на пороге показалась встревоженная Станислава.
— Графиня, вас какой-то господин спрашивают.
Софья Владиславовна вздрогнула. Давно уже, по ее приказу, прислуга не называла ее «графиней». И это церемонное обращение почему-то ее встревожило.
— Проси, — коротко кинула она Станиславе и плотно закуталась в мягкий шерстяной платок, словно желая защититься от чего-то неведомого.
В комнату вошел высокий брюнет с маленькой черной бородкой и серыми окунеобразными глазами.
Софья Владиславовна пристально взглянула на вошедшего и, несмотря на искусно измененный облик и особенно — перекрашенную масть, узнала в нем барона Гакеля. А тот почтительно склонился к ручке хозяйки, гася во взоре насмешливую искорку.
— Очень рад опять встретиться с вами, графиня.
Молодая женщина слегка побледнела и не сразу нашлась, что ответить «барону» на «графиню».
А тот, обернувшись на дверь, за которой скрылась Станислава, нахально продолжал: