— Иерей Иоанн Ресин.
— Иван Корнилов.
— Тезка, значит. Рад знакомству.
— Спасибо вам, отче, за помощь. Без вас бы не справились.
— Да ладно вам, — неожиданно смутился иерей.
Вадим кивнул:
— Иоанн, мы бы не смогли организовать все так быстро. Удивительно, но сейчас самое дорогое — это могилы. Дефицит.
Я глянул в сторону — в отдалении две группы людей спорили за место. Раньше и представить такое было сложно — остервенело бранятся за могилу, того и гляди в драку полезут. Стало совсем тошно. Определенно, мир сошел с ума.
— Самое дорогое — люди. А перекупщики этим пользуются. Время бедствий, — спокойно проговорил Иоанн, внимательно изучая меня пронизывающим, цепким взглядом. — Година печалей. Нужно верить.
Я поморщился. Вот только проповедей мне сейчас не хватало.
— Верить? В кого? На все воля Господа, святой отец? Это его воля? — я широко повел рукой. Непонятно откуда у меня взялся этот сарказм. Вроде не такой уж я атеист, как Машка. А ведь вырвалось.
Священник еле заметно поморщился. Движение губ скрыла небольшая бородка. А вот яркие серые глаза на мгновение сузились — то ли в гневе, то ли в усталом отрицании.
— Не вам судить. И даже не мне… И я не святой. Если не знаете, как называть, можете отец Иоанн.
— Иоанн, прости, — вмешался Вадим. — Ивану плохо. Он с Леной был близок. — И уже мне: — Извини, Иван, что рассказываю о твоей личной жизни, но отец Иоанн не виноват в несчастьях нашего мира и в твоих тоже. Он помог нам.
Я до боли сжал кулаки — неприятно признаваться в глупости, даже если осознаёшь ее. И мрачно кивнул:
— Простите, отец Иоанн. Я и вправду повел себя грубо. Время такое. Некуда девать злость и усталость. И боль.
Священник кивнул:
— Да, сложно сейчас. Люди ищут ответы, люди ищут виноватых. И удобнее всего винить того, в кого веришь.
— Если веришь…
— Если, — согласился отец Иоанн, с прищуром всматриваясь в меня. — Вы — коллега Вадима?
— Да, точнее, почти. Я хирург.
— Хорошая специализация. Вадим оперирует душу, вы — тело. И вам, и ему будет много работы в ближайшее дни.
И совсем неожиданно Иоанн благословил меня:
— Пусть Господь помогает тебе в славном труде твоем, Иван.
— Спасибо, — оторопело ответил я. Такое отношение человека, которому я только что нагрубил, осознанно и глупо, поразило до глубины души. Он не только простил меня, что еще логично ожидать от священника, но и благословил искренне. Порой люди удивляют. Хорошо хоть иногда — приятно.
Мы, не сговариваясь, не спеша направились к выходу с кладбища. Перед отцом Иоанном люди расступались, потому мы могли идти рядом, бок о бок и спокойно говорить.
— У вас асфодель на рукаве, — улыбнулся священник, указывая на мою рубашку. Опустив взгляд, я увидел несколько белых пятнышек — еле заметные ворсинки на лепестках уцепились за плотную ткань.
— Простите, как вы сказали? — Название показалось мне смутно знакомым и в то же время чуждым.
— Asphodelus, — повторил он. — Особый цветок. Древние греки высаживали его на могилах, чтобы мертвым было чем питаться. В клубнях растения много крахмала и сахара.
— Не знал, что такие цветы у нас растут, — удивился я. Даже Вадим заинтересовался и сорвал шишковидное соцветие.
— Не растут.
— Тогда откуда вы знаете, что это за цветок?
— В бытность мою военным человеком по делам миротворческим занесло меня в Южную Европу. Там этот цветок не редкость… — Священник помолчал и задумчиво продолжил: — Когда асфодели зацветают на лугах, кажется, будто все покрыто снегом. Только снежинки с крохотными пурпурными полосками.
— То-то я думаю, что название знакомо. Наверное, с биологии помню.
— Или с мифологии. — Священник взял у Вадима соцветие, размял, как я полчаса назад, и понюхал смятые лепестки. — Эллины верили, что эти цветы растут только в Аиде, царстве мертвых, а семена к нам попадают с посланцами смерти. Потому так часто асфодели зацветают на кладбищах.
— Вы же говорили — на лугах?
— То, что сейчас луг, вполне возможно, когда-то было местом упокоения.
Я осмотрелся окрест — везде, куда ни кинь взгляд, белели колоски асфоделей. И ни тысячи ног, ни грязь — ничто не могло нанести им вред. Казалось, что цветы нематериальны, неподвластны грубому миру живых.
— Странно. Откуда они здесь? Где мы, а где Греция?
— Сейчас много странного, Иван. И асфодель не так меня пугает, как повсеместное торжество смерти.
Вадим мрачно хмыкнул, но смолчал.
Разговору не суждено было продолжиться. Мы находились почти у выхода с кладбища — до кованой решетки ворот и редких перекрытий забора оставалось всего чуть-чуть, — когда невдалеке разыгралась безобразная сцена. Несколько вездесущих бабок-клонов ожесточенно дрались между собой — шипели, яростно ругались и вырывали друг у друга цветные листки-агитки. Прямо на наших глазах к ним подключилось пятеро молодых людей в одинаковых темных костюмах и белых рубашках. Все в округе остолбенели от удивления и шока. Все-таки в наше время такие склоки — редкость, а уж когда молодежь вперемешку со стариками — и подавно.
Во все стороны летели синие и зеленые листки. Похоже, адепты «Свидетелей» и «Адвентистов» не поделили территорию. Еще никогда я не видел, чтобы пастыри сражались за души настолько открыто и буквально.
Первым опомнился отец Иоанн — бросился в кучу-малу, выдернул оттуда одну бабку, вторую, выпихнул парня в костюме. Следом включились мы с Вадимом, потом и мужики из толпы очнулись от ступора. За пару минут мы разняли дерущихся, оттащили и придержали самых активных. Постепенно накал страстей стал спадать. Казалось — все, угомонили.
Но когда отец Иоанн отпустил самую шуструю и громогласную старуху, та обернулась и вдруг как ошпаренная отскочила шага на два, взвизгнув:
— Руки убери, нехристь поганый!
И плюнула под ноги священнику.
Отец Иоанн остолбенел. А через секунду рядом расхохотался Вадим. Следом за ним не выдержал я, а там грянули и прочие свидетели невиданного побоища. Смех странно звучал на пороге кладбища — слишком гулко, слишком звонко. И неуместно. Казалось, что от нашего островка расползалась тишина — замолкал плач и разговоры, стихали шаги и шорохи одежды. Смех был лишним здесь. Но никто из нас не мог остановиться. Даже у отца Иоанна появились морщинки в уголках глаз, а бородка дернулась из-за с трудом скрываемой улыбки.
Религиозные старухи, поддерживаемые под руки молодыми коллегами в строгих костюмчиках, озлобленно смотрели на хохочущую толпу, а потом, словно по команде, рванули в разные стороны, как стая ворон зимним утром от метлы дворника. Неожиданно вспомнились слова Умберто Эко, что зло боится смеха и улыбки. Вскоре площадка перед воротами опустела, еще подхихикивающий народ расползся по дорожкам, только наша троица осталась.
И я увидел на выходе Бычару и Лысого — в тех же самых костюмах, в которых они заявились тогда в отделение больницы. Они смотрели на меня и только на меня. Я понял, что их хозяин тоже где-то рядом и желает поговорить с врачом, не осилившим спасение дочери.
— День перестает быть томным, — промолвил я, оборачиваясь к Вадиму и отцу Иоанну.
— В смысле? — не понял Деменко.
— Мне нужно поговорить с новыми знакомыми.
— Приятными знакомыми или не совсем? — прозорливо поинтересовался священник, разглядывая двух верзил.
— Скорее, второе. Но разговора не избежать — лучше сейчас, чем потом.
Вадим встревоженно спросил:
— Это то, о чем ты говорил? Из-за дочери Коломийского?
— Да.
Иоанн пожевал губами.
— Мы можем зайти в церковь при кладбище. Оттуда вы позвоните в полицию или друзьям.
— Не надо. Надеюсь, что до полиции не дойдет. Вадим, подожди меня около машины, хорошо? До свидания, отче. И спасибо.
— Иван, — священник внимательно посмотрел мне в глаза, — я буду в церкви, если что, заходите. Они не посмеют.
— Спасибо, — повторил я.
Кивнув Вадиму и новому знакомому, я не спеша направился к боевикам. В том, что у них именно такая профессия, сомневаться не приходилось. Да и чем еще они могли пригодиться Коломийскому? Не интегральные же уравнения решать или составлять бюджет для организованной преступности города на следующий год. Не то соотношение IQ и мышечной массы.
— Доброго дня, господа, — почти весело поприветствовал я их. — Не меня ищете?
— Какой же это день добрый? — проворчал Лысый, кивая на толпы людей за воротами кладбища. — Ну и юмор у вас, доктор.
— Уж какой есть, медицинский. Что привело?
— Наш шеф желает сейчас поговорить с вами.
— Я не желаю. Уже все сказал. Операция прошла, причина смерти пациентки в ее пристрастиях к наркотикам. Дело закрыто. Что еще?
— Еще вам надо пройти туда, — Бычара указал на стоянку.
— Нет. Если вашему шефу так хочется пообщаться, пусть приходит ко мне в отделение. Сейчас разговаривать не желаю — я только что близкого человека похоронил.
— А тебя и не спрашивают, мужик. — Бычара плавно скользнул поближе и перехватил цепко мою левую руку.
— Убери грабли, — ласково попросил я его.
— Еще и борзеет, — делано удивился Бычара, зажимая локоть в крайне болезненный захват. — Топай ножками, доктор, пока кость не треснула случайно.
Я чуть поддался ему, сделал шаг вперед. «Цива» легко выскользнула из кармана, раскрылась с негромким щелчком, подчиняясь резкому повороту кисти. А там уже дело за малым. Как производитель писал — «Вы наносите удар, Spyderco Civilian делает все остальное». Острый клюв керамбита вспорол ткань костюма, прорезая с одинаковой легкостью что шерсть, что синтетику рубашки, что кожу и плоть руки. Серрейторное лезвие многочисленными зубцами глубоко грызануло боевика. Инстинктивно он дернулся и выпустил мою руку, что и требовалось. Следом я ударил вверх и наискось, прочерчивая по щеке Бычары яркую полосу. Плавно и быстро повел ножом обратно, чтобы еще разок резануть урода по морде лица…
…И еще прежде, чем почувствовал холод металла, услышал у виска тонкий, почти музыкальный щелчок предохранителя. Памятный со времен армии — такой же родной и успокаивающий, как звуки при сборке «Винтореза», когда одна за другой детали встраиваются на положенные места, превращаясь в совершенный инструмент.