— Пока твой. А там как решишь.
— Ну-у, ладно… — Сна все равно уже не осталось. Я потянулся и почти бодро спросил: — Ехать к тебе на работу?
— Нет. Я тебя разбудил, мне и в гости напрашиваться. Просыпайся пока, готовь завтрак. И мне чего-нибудь придумай, если не сложно. Я со вчерашнего обеда не жравши — всю ночь на месте преступления. Буду минут через двадцать.
— Принято. Давай, — согласился я и нажал «отбой».
Двадцати минут как раз хватило, чтобы принять душ, побриться и вскипятить чайник. Мудрить с едой не хотелось совершенно. Порезал хлеб, засунул ломтики в тостер. Пока тосты распространяли по дому аппетитный запах, открыл банки с паштетом и креветочной «замазкой», порезал помидоры и огурцы. Как раз на суровый мужской завтрак сгодится. Порылся в холодильнике, выудил сыр и печально-короткий остаток сухой колбасы. Разложил снедь на тарелке. Только успел заварить свежий чай, как прозвенел дверной звонок. Олег прибыл четко через двадцать минут плюс вежливые пять.
Выглядел он уставшим. Под глазами залегли круги, что только подчеркивало, оттеняя, темно-серую «стальную» радужку. Русые волосы свалялись и кое-где торчали неопрятными вихрами. На одной щеке красовалась длинная поджившая царапина, а через другую протянулась еле заметная маслянистая полоска. Мне почему-то почудился запах ружейной смазки. И по цвету похоже — смазка, приправленная пороховой гарью, приобретает особый оттенок. Даже две узкие морщины на лбу, казалось, стали глубже.
— Н-да. Чегой-то укатали тебя, Сивка-Бурка.
— Видно? — усмехнулся Олег, сбрасывая легкую форменную куртку и снимая основательно запачканные липкой глиняной грязью кроссовки.
Не отвечая на риторический вопрос, я приглашающее махнул рукой в сторону кухни.
Рассевшись за столом, Олег деловито начал набрасывать на тосты съестное. Вскоре на тарелке громоздилось несколько пизанских башен.
— Ну что? — Он на миг прервался и глянул на меня исподлобья. — Дела вперед или трапеза?
— Трапеза, — решил я. — А то после твоих дел даже у Машки аппетит пропадает.
— Мудрое решение, достойное мудрого мужчины, — уже с набитым ртом пробубнил Олег.
Я налил ему и себе чай — сегодня душа к кофе совсем не лежала. Мой организм на него странно реагирует — только выпью, сразу же внутри все как будто ощетинивается, и невидимый реактор начинает выдавать сто двадцать процентов мощности настолько бодро, что даже немного потряхивает. Признак перевозбужденной нервной системы. Хоть бензодиазепины глотай.
Сам я закинул в себя лишь парочку бутербродов, пока Олег методично и торопливо уничтожал остальную еду. Похоже, он все же остался чуточку голоден, но вежливость ему не позволила это показать.
Глотнув обжигающий чай и даже не поморщившись, Олег хмуро сказал:
— А теперь точно дела.
— Давай, — вздохнул я, чувствуя, что спокойно начавшееся утро, как обычно в последнее время, перерастает в сумасшедший день.
— Смотри, — Олег бросил на стол пухлый конверт.
Внутри оказалась пачка фотографий. Чувствовалось, что они совсем свежие — глянец еще не приобрел обязательных царапин, острые углы не хранили жирные отпечатки пальцев.
Просмотрев первые несколько снимков, я понял, почему Олег предпочел вначале позавтракать, точнее, позволил позавтракать мне, а потом уже перешел к делам.
Кровь.
Кровь.
Кровь.
На полу и стенах, на портьерах яркой золотистой раскраски и на стульях «под старину», на стекле сервиза и белой двери холодильника, на ламинате и кафеле пола, даже крупная клякса на потолке. И среди пятен и багровых полос на стенах проступали слова на английском, такие же красные, как кляксы на полу, написанные тем же составом. Шестьдесят процентов плазмы, сорок процентов эритроцитов, тромбоцитов и лейкоцитов — кровь.
Но все это не более чем антураж.
Взгляд сразу же цеплялся за тела. Их кто-то так изуродовал, что я, просмотрев всю пачку фотографий, даже не смог четко сказать, сколько там трупов. Семь, восемь, десять?
— Сколько? — хрипло поинтересовался я.
— Тринадцать. — Олег не спеша попивал чай, искоса посматривая на меня.
— И зачем тебе я?
— Чем, по-твоему, это сделано?
Я повернулся к Олегу:
— Дружище, не юли. Зачем я тебе? Ответ на этот вопрос даст тебе любой судмедэксперт.
— Я же сказал…
— Сказал, — прервал я его. — Олег, ты боишься огласки, но дело у тебя в любом случае заберут прокурорские. Если еще не забрали. Информация все равно расползется. Ты должен только радоваться, что это не придется расхлебывать самому.
— Экий ты недоверчивый.
— Так что выкладывай, зачем тебе я.
— Хорошо. — Олег сжал губы в тонкую линию. — Я тебе отвечу. Но вначале ответь ты.
Я еще раз рассмотрел тела на снимках — практически у всех ровные, даже слишком ровные порезы поперек горла, вспорота брюшина, похоже, что вскрыты бедренные артерии. Особенно долго изучал фотографии, где раны сфотографированы крупным планом.
— Что-то очень острое. Не кухонная утварь, не китайские поделки. Я бы даже сделал ставку на ножи неклассической формы. Например, керамбиты, ими проще наносить такие порезы, чем прямыми ножами. Может, Spyderco, может, Emersson.
— Керамбит — это такой, как у тебя?
— Такой, да не такой. У моей Цивы лезвие серрейторное — зубчики не дадут столь ровных краев раны. Лезвия тех ножей, которыми все это наделали, плейновые, без зазубрин. Олег, зачем ты спрашиваешь мое мнение? Опытный судмедэксперт скажет намного больше и намного точнее.
— Затем. Милый мой друг, я думал, ты сразу догадаешься…
— Продолжай, — нахмурился я.
— Скальпель. Все это сделано скальпелями.
— Чушь. Невозможно. Точнее, неудобно. Глупо. Все равно что маникюрными ножничками рыбу чистить. Получится, но долго, муторно и грязно.
— Но все именно так, как я сказал. В раковине на кухне лежали два десятка скальпелей в крови.
— Ты поэтому не хочешь огласки?
— Да. Тринадцать трупов, куча скальпелей, ровные разрезы. И я тебе еще не показал второй конверт. Что имеем?
— Спятившего медика?
— Спятившего хирурга. Лови второй конверт.
Пачка снимков оказалась поменьше, чем первая. Но намного интереснее, на мой профессиональный взгляд. На праздничном столе, на когда-то белой скатерти, среди хрустальных бокалов и белых широких тарелок аккуратно расположились несколько сердец, куски печени, с десяток почек, одиноко лежащая селезенка, две матки рядышком и по соседству с ними три вырезанных под корень члена. Еще несколько органов лежали в куче — я не стал их идентифицировать. Мое внимание привлекли макрофотографии — такое ощущение, что некто сделал удаление почек на операционном столе по всем правилам, аккуратно и спокойно.
Я отбросил фотографии и с минуту молча пил уже остывший чай.
— Ты прав, Олег. Этот человек, хотя я бы эту тварь уже не считал человеком, когда-то учился на хирурга. И хорошо учился.
— А работал?
— Не знаю, — покачал головой я. — Я скажу тебе про почки. Отделены аккуратно и правильно. Такое сделает и очень хороший интерн. И хороший патологоанатом. Только патан бы не стал возиться со скальпелями. У них свои инструменты.
Олег замолчал, о чем-то напряженно думая. Я не стал ему мешать, поставил на огонь чайник. В горле пересохло после просмотра фотографий.
Я нарушил молчание:
— Боишься, что все подумают на медиков?
— Да, — отстраненно ответил Олег. — Сообрази сам, Иван. Скальпели, тринадцать трупов, расчлененка. То ли месть, то ли заказ. Плюс тот день, когда столько умерло, а врачи помочь не смогли. Плюс страх, что все повторится.
— Ты думаешь, что жители будут искать виноватых и ими окажутся врачи?
— Я бы не исключал такую возможность. Потому не хочу дразнить зверя и слишком рано допускать утечку информации. И еще причина есть… Информацию все равно сольют, но хотя бы время выиграем, чтобы поймать этого ублюдка.
— Уверен, что сольют?
Олег невесело рассмеялся:
— Иванище, у меня в отделе умерло пять человек в тот день. Самые верные, самые честные. Которым я бы спину доверил, не задумываясь. А остались скользкие выживанцы, которые сольют инфу, как только им предложат даже не тридцать, а хотя бы десять сребреников. Прокурорские, кстати, тоже сольют. Но позже. И у меня будет время.
— Что-то ты сгущаешь краски.
— Иван, когда работаешь с людьми в нашей организации бок о бок на протяжении нескольких лет, прекрасно знаешь и про их левые доходы, и про их базовые принципы. Те ребята, что остались, давно прикормлены Коломийским.
— Опа. И тут он.
— И тут. Везде он в этом городе. Ты просто не сталкивался.
— Уже столкнулся.
— Да… — задумчиво отозвался Олег. — И я этому не рад. У него есть особое проклятие — все, чего он касается, начинает гнить изнутри.
— Буду надеяться, что меня эта участь обойдет, — я попытался изобразить веселый смех.
— Я тоже буду. Подольешь чайку, дружище?
— Может, чего покрепче?
— Хм… — Олег крепко задумался. — Пожалуй… нет. Нам еще к твоей жене ехать. Если ты не против.
— К Машке? — удивился я. — А она-то тебе зачем?
— Я услышал мнение хирурга, теперь хочу показать фотографии судмедэксперту. Ты же сам заметил, что он скажет больше.
— Ну, логично. Только… Олег, давай начистоту.
— Ну, давай, — он невесело усмехнулся.
— Зачем ты цепляешься за дело, которое в любом случае у тебя заберут? Почему тебе так важно узнать все раньше, чем информация пройдет по официальным каналам? Извини, прежде чем впутывать Машу, я должен знать.
— Логично. — Друг хрустнул пальцами, сделал долгий глоток из чашки. — Ты, кстати, так и не спросил, кто все эти погибшие.
— И кто они?
— Мирославские. Вся семья, — коротко ответил Олег.
— Мирославские?! — У меня заледенели руки, когда я снова потянулся к фотографиям.
— Ты ведь всех их знал.
— Почти всех, — хрипло ответил я. — Олег Викторович преподавал в академии хирургию. Его жена Людмила Георгиевна — однокурсница и друг моего отца. Их младшая дочка Наташа выбрала путь актрисы, а не врача, но я и ее знаю. Да и многие знают, кто в театры хоть иногда ходит. Старшая Нона работает… — я сглотнул, — работала у нас в терапии.