И рухнула от мощного удара в затылок.
Николай приложил палец к шее, прислушался и удовлетворенно кивнул:
— Жить будет.
Ухватил истеричку за ногу, протащил в глубь комнаты, не особо заботясь о сохранности тела, и бросил под стенку. Стремительно подошел к жене:
— Ты как, Маришка?
— Все нормально, Коль. — Женщина устало оперлась на мужа. — Спасибо. Мы… сами не ожидали, когда…
— Такое бывает, — успокаивающе проговорил Деменко. — Панический приступ не угадаешь. Клаустрофобия часто таится до последнего. Чтобы неожиданно выскочить и создать окружающим кучу проблем.
— Не умничай, а? — буркнул я.
Мы предупредили сестер, чтобы они сразу же звали нас, если начнется очередной цирковой номер. Я мрачно глянул на прочих беженцев, которые жались по углам, и предупредил, что в дальнейшем желательно всем участвовать во вразумлении, а не сидеть, как скифские бабы. Иначе всем будет плохо — проветривание обеспечит хлором каждого по отдельности и всех вместе. Дождавшись кивков, я вернулся вслед за мужиками на кухню.
Попробовал дозвониться Машке — все с тем же результатом. Связи нет. Сеть отсутствует в принципе.
Где-то через полчаса неспешной беседы под коньяк я решился:
— Вадим, скажи… прости за дурной вопрос… есть у тебя какой-то грех? Ну из смертных…
— Нежданно, — жуя бутерброд, ответил он. — А зачем тебе?
— Так, интересно. У меня вот, предположим, есть.
— Ум? — промычал Вадим, проглатывая кусок.
— Машке изменял, — выбрал я наименее болезненное для совести воспоминание. — Блуд, как бы.
— Ну да. Вот только не блуд. Если не ошибаюсь, его еще веке в шестом отменили. Прелюбодеяние. Если так, то и я грешен не меньше. Как и любой мужик на Земле. А к чему вопрос?
— Да так. Рассказали мне одну теорию. Размышляю.
— А, — кивнул Деменко. — Теорий сейчас много. В смутные времена во что только не верят.
— У меня есть, — нарушил молчание Николай.
— Что есть? — вначале не понял я.
— Грех. Смертный, — объяснил он, налил себе рюмку до краев и жадно выпил.
— Глупости, — резко прервал его Деменко. — Коля, не гони. Нет там твоей вины.
— Есть! Послал бы в жопу мудаков московских, ребята бы живы остались.
— Не ты их убил.
— Я послушался приказа и не применил тяжелое вооружение. Сровняли б с землей тот лядский нефтеперегонный завод — ни один бы «дух» не ушел. А там бы и зачистили потихоньку. Вместо этого ребята полезли с автоматами на пулеметные гнезда, да еще и с запретом гранаты пользовать. Суки… какие же они все-таки суки… за свои кошельки толстые столичные уроды столько ребят в Грозном положили.
Николай уронил голову на руки и, всхлипнув, замолчал.
Деменко разлил остатки коньяка:
— Коль, давай еще по одной, и иди отдыхать. Мы с Иваном присмотрим за толпой. Хорошо?
— Договорились, — глухо ответил инструктор. — Вадим, ты ж меня понимаешь?
— Да, брат, понимаю, — сказал Деменко и посмотрел на меня. — Иван, у всех грехи есть. Страшные. Темные. И твоя беготня по бабам — это мелочь. Не выпячивай ее, прошу. Херня все это.
— Не буду, — стушевался я. Внезапно остро почувствовал, насколько ничтожны мои переживания по сравнению с теми же мучениями Коли. Что испытал я в жизни — и через что прошел он. Можно ли сравнивать? И тут я лезу с вопросами и сомнениями. Да пошло оно все!
Николай скрылся в спальне. Мы молча просидели еще часа два. Говорить не хотелось. Иногда то я, то Вадим подходили к окну и выглядывали наружу. Где-то раз в полчаса я набирал Машу. Сеть то оживала на несколько секунд, то снова впадала в кому. Даже интересно стало, что происходит со связью — то ли накрылись несколько базовых станций, то ли просто тысячи звонков перегрузили каналы. Если что-то с серверами в самом дата-центре провайдера, то еще долго не будет возможности дозвониться. Пока специалисты не доберутся до спятившей электроники и не вернут все в нормальный режим. Если, конечно, кто-то еще остался в живых из обслуживающего персонала.
Небо постепенно очистилось — ни одной тучки в зените. И было немного странно наблюдать бледные звезды, а в противовес им полупрозрачную муть, плывущую на пару этажей ниже. Разве что плотность дымки стала поменьше — сквозь нее уже просвечивали силуэты тел, лежащих на асфальте в неестественных позах.
Почти в самом зените быстро летела очень яркая звездочка — намного быстрее, чем планеты, как самолет, только без красных искорок сигнальных маяков.
Вадим безмолвно стоял рядом со мной. Разговаривать желания по-прежнему не было. Не потому что не о чем. А просто не хотелось тревожить тишину и странное спокойствие, накатившее, видимо, не только на меня, но и на психиатра. То ли так на нас коньяк подействовал, то ли просто нервы сдали после столь веселого вечера.
Вадим первым нарушил молчание:
— Глянь-ка, — кивнул на яркую звезду. — А все боялись, что на нас упадет. Как обычно, информационная сеть «одна баба сказала» дала сбой.
— Что упадет? — не понял я.
— Международная станция. А что это, по-твоему, летит так весело и ярко?
— Думаешь, она?
— Уверен. Больше нечему — такому яркому, да с такой скоростью.
— Плохой знак.
— Ага, — Вадим провел пальцем по стеклу, дохнул и дочертил перпендикулярную полоску. — Вот такой вот крестик на привычном мире и получается. Все сыпется, все падает.
— Хм, — тут я заметил нечто странное почти на горизонте. — Глянь-ка туда, видишь?
Далеко-далеко, чуть выше силуэтов домов, в небе величаво проплывали светящиеся зеленые и розовые ленты.
— Вижу, — недоуменно ответил Деменко. — Даже не знаю, что это. Но меня иллюминация не радует.
— Да меня тоже. В последнее время что ни случается, все предвещает задницу.
Стук, стук, звяк…
Вновь возник тот самый, пробирающий до мурашек звук каблучков на улице.
— Снова, блин, — прошептал Вадим.
Мы, не сговариваясь, осторожно встали на цыпочки и выглянули как можно дальше сквозь хрупкую защиту стекла. С пятнадцатого этажа в полутьме закоулков двора детали различались плохо. Но под фонарями уже почти развиднелось. Звук опять начал нарастать, вызывая инстинктивное желание забиться в угол, только чтобы неведомое не заметило, прошло мимо.
— Иван, глянь, — Деменко указал на зыбкое свечение, выбивающееся из кустов чуть в стороне от подъезда. У бордюра лежала женщина в светлом строгом костюме, одна нога все еще оставалась обутой, а вторая вывернулась босой пяткой наружу. Рядом валялась белая туфелька. Удивительно, но я с такой высоты увидел все четко-четко в ярком свете стоящего рядом уличного фонаря.
И оттуда, где пряталась кисть руки, из-под низких ветвей кустарника ритмично, в такт стуку каблучков вспыхивало голубоватое сияние.
— М-мать, — Вадим облегченно засмеялся. — Это же просто звонок мобильного. А я перепугался! Пойду женщин успокою.
Я остался на кухне один. Глянул с высоты на мерцающие отблески в кустах. И стал названивать Машке.
Молчание в телефоне.
Еще одна попытка.
Длинный гудок. Сорвалось.
И еще раз.
Короткие гудки.
Снова. Снова. Снова.
Если работает тот телефон, должен работать и мой. Или там симка другого оператора? В любом случае мне нужно знать, как там Машка, жива ли она. Сейчас это самое важное — все остальное мелочь. Прав отец. Как всегда, прав.
Не знаю, на какой попытке телефон отозвался длинными гудками.
Я замер.
Молясь, упрашивая, матерясь.
Надеясь, что гудки прервутся голосом, а не тишиной.
Глава 10
Пафосные аккорды Имперского марша отзывались головной болью. Лорд Вейдер нависал, глядя сверху вниз — впрочем, учитывая мой рост, по-другому бы и не вышло.
— To be, or not to be: that is the question, — заявил он, уставив на меня указательный палец.
Я пожала плечами:
— Whether 'tis nobler in the mind to suffer…
Сейчас уже и не вспомнить, зачем я в незапамятные времена выучила этот монолог — причем именно на английском. А зачем Ив когда-то вызубрил клятву Гиппократа на латыни? Производить впечатление недюжинной эрудицией, для чего же еще. Воистину тщеславие — любимейший из грехов.
— The slings and arrows of outrageous fortune.
С девушками у Ива срабатывало безотказно, но вряд ли Вейдер интересуется симпатичными судмедэкспертами.
— Or to take arms against a sea of troubles[41]… — я сбилась. Забыла, чтоб его. Что-то там было про «To die: to sleep…»[42] — но это дальше, а до того?
Вейдер чуть качнулся вперед, я запаниковала.
— And… well[43]…— а, черт с ним! — Сразить их противоборством. Умереть — уснуть и только, и…
— Незачет, — перебил темный лорд на чистейшем русском. Невидимые пальцы сомкнулись на горле, в глазах заплясали мушки, и я осела на пол, отчаянно пытаясь протащить воздух в легкие. Какой идиот первым придумал, что смерть от удушья легка и приятна? Сколько там времени проходит от начала до потери сознания — несколько минут? Вечность? Потом и этой мысли не осталось — только всепоглощающий страх.
— And by opposing end them, — сказал Вейдер, отпуская захват.
Я закашлялась, попыталась что-то каркнуть…
— To die: to sleep; No more[44], — отчеканил он.
Горло снова сдавило, я бессмысленно рванула ворот…
…и пришла в себя. Рядом истерически заливался мобильник. Сменила мелодию, на свою голову, это ж надо такой красивый кошмар получить! Ив.
— Да.
Голоса не было. Сипение, которому бы позавидовал Вейдер, голосом назвать трудно.
— Маша? Кто это?
Говорить больно, дышать… Воздух словно превратился в наждак. Я зашлась в кашле — теперь уже в реальности.
— Кто это? — муж почти кричал. — Машка, ты?
— Я.
— Что с голосом?
Угадай с трех раз, блин. Что будет с голосом при остром токсическом ларинготрахеите?